Папенька и сестрицы приехали, когда последние гости уже поднялись наверх. Мне хотелось броситься ему навстречу, но я, конечно же, сдержалась, решив, что родственным объятьям еще найдется время. Однако близнецам подобные мелочи, как этикет, преградой не стали, и они промчались через холл, раскинув руки. Они обхватили меня с двух сторон и наперебой заговорили, радуясь нашей встрече. Признаться, с некоторых пор я стала реже появляться дома, предпочитая проводить время с мужем. Мели и Тирли ворчали, папенька был доволен, что я перестала бегать из поместья диара в отчий дом.

Пока мои неугомонные сестрицы предавались восклицаниям, его сиятельство склонился к ним и поздоровался:

— Доброго дня, благородные агнары.

Близнецы тут же выпустили меня из объятий, подхватили пальчиками подолы своих коротких платьев и присели в реверансе, отчего папенькино лицо засияло удовольствием. Диар протянул руку и, повторяя за девочками, нарушил этикет, поцеловав руку сначала одной малолетней девице, затем второй. Мели и Тирли зарумянились и скользнули за спину родителя с гордо задранными носами. И уже оттуда подглядывали за диаром, весело им подмигнувшим.

— Как же вы хороши, дочь моя, — умиротворенно вздохнул агнар Берлуэн. — Как жаль, что рядом с нами нет вашей матушки, она была бы рада видеть вас такой счастливой.

— Агнара Берлуэн сейчас наблюдает за нами, — улыбнулся диар. — Прошу.

Родитель и сестрицы удалились вслед за лакеем, а мы с его сиятельством остались. За полчаса появилась только одна пара гостей, последние, значившиеся в списке. Аристан достал из кармана брегет, откинул крышку и посмотрел на время.

— Стало быть, позже, — сказал он самому себе и подал мне руку. — Идемте, дорогая. Вам нужно отдохнуть перед тем, как начнете облачаться на бал.

— Вы останетесь со мной? — спросила я, послушно поднимаясь по лестнице.

— Только узнаю, нет ли у наших гостей каких-нибудь вопросов и нужд, и сразу присоединюсь к вам, — ответил он и усмехнулся: — Нужно еще разобраться, что намудрил наш творец с костюмом. Не хотелось бы в нем запутаться при надевании.

— Не возводите напраслины на инара Рабана, — возразила я. — Почтенный мастер продумывает всё до мелочей, и ни одно из его платьев еще не доставило неудобства при надевании и в носке.

— Вы его любимица, — хмыкнул диар.

— Просто я полностью доверяюсь чутью инара Рабана и принимаю его работу с благодарностью, а вы его подначиваете и обзываете ворчуном.

— Он — ворчун, — ответил диар.

— Милейший человек с тонкой и открытой душой, — не согласилась я. — А вы просто сугроб. Незыблемый и холодный.

— Тогда вы подснежник, — парировал его сиятельство, с улыбкой глядя на меня.

Я поперхнулась желанием спорить и защищать портного. Смутилась и опустила глаза, но улыбка сама собой скользнула на уста, и я скрыла ее, совсем отвернувшись от супруга. До моих комнат мы не проронили ни слова, только переглядывались время от времени. Его сиятельство строил мне уморительный рожицы, я отворачивалась, чтобы справиться со смехом. Наконец не выдержав, я воскликнула:

— Какой же вы все-таки несерьезный, Арис!

— Неправда, я — сугроб, незыблемый и холодный, — возразил супруг. Что ответить, я не нашлась, пойманная в ловушку собственных слов.

Уже много позже, когда мои комнаты заполнились народом, и мне самой в них места почти не осталось, диар, бывший со мной до недавнего времени, снова удалился. Он отправился к себе переодеваться… впрочем, скорей, это стоит назвать — на свою половину, потому что покои у нас оказались, хоть и с разными входами и с одинаковым количеством комнат, все-таки общими. Они соединялись между собой общей спальней, и с тех пор, как Арис приказал перенести мои вещи, каждую ночь я засыпала рядом с мужем. Так вот, супруг отправился на свою половину, где царили тишина, умиротворение и камердинер, я же осталась с сестрицами, папенькой, который не отпустил их одних, инаром Рабаном и его помощниками, горничными и парикмахером.

Хвала Богине, переодеваться мне позволили в одиночестве. Правда, взглянуть на себя в новом платье я смогла еще не скоро, потому что сначала вокруг меня кружил почтенный мастер, что-то расправляя, подправляя. Поджимал губы, тер подбородок и, наконец, воскликнул:

— Я — гений!

— Несомненно, — с улыбкой ответила я.

После кружили сестрицы, пытаясь потрогать то рукава, то подол. На них шипел инар Рабан, шлепал по рукам и снова расправлял и поправлял. Близнецы дулись, задирали носы, но снова и снова пытались потрогать серебристую ткань, восхищенно ахали и, в конце концов, Мели обидела портного, сказав:

— Свадебное платье было красивей.

Тирли сложила пальцы домиком и возразила:

— Нет, это платье красивей. Оно необычное.

— Свадебное было, как у королевы, — помотала головой Мели.

— А это, как у богини, — отмахнулась Тирли.

— Да что бы вы понимали, малявки! — воскликнул инар Рабан, сам став похожим на десятилетнего мальчишку. — Каждое мое платье — шедевр! Не смейте их сравнивать! Как? Как можно сравнить несравнимое?! Свадебный наряд — летящее облако, первый снег, мечта, надежды на счастье, свежесть, юность. А платье Кадалы — сказка, чудо, чистые воды, хрустальный перезвон капель, сила и хрупкость. А, — он махнул рукой, — как вам понять душу художника?