— А ты у папы спросил, может ли он?

— Да, он сказал, что даже остаться может. Ты же все равно спишь на полу часто. Так можно? Пожалуйста-пожалуйста.

— Угу, — киваю. Понедельник. Начало рабочей недели. А он решает ДАЖЕ остаться. И вот что действительно интересно: Леля его не порвала на куски за такое самовольство? Мне так-то насрать, одноразовую акцию могу легко устроить. Все равно буду печь коржи и прочую гадость подготавливать к завтрашнему дню, а после улягусь спать на полу, ибо спина вконец достала.

Чем и занимаюсь, периодически бессовестно куря в форточку, высовываясь чуть ли не по пояс. Подложив плед к запертым дверям на кухне, чтобы не прошло в другую комнату запахов. Глаза режет и спать хочется, но еще полчаса как минимум ждать, пока допечется последняя партия.

Развалившись в своем кресле, смотрю в ночное небо. Кручу в руке пачку сигарет, отметив, что там почти пусто. Свожу лопатки, чувствуя хруст, и кривлюсь. Больно, блин. Массаж нужен очень давно. Как и еще куча всяческих мелочей, но как-то заботиться о своем здоровье нет ни времени, ни денег. Печальная истина. Потому молча страдаю. Надеясь не развалиться к тридцати пяти.

А минуты, будто издеваясь, медленнее некуда ползут. Мне уже даже курится не очень-то в кайф. Мусолю между пальцев, изредка затягиваясь и чуть ли не давлюсь дымом, когда дверь на кухню приоткрывается и Леша проскальзывает ко мне.

— Я уж подумал, показалось, дай сюда. — Вырывает сигарету из пальцев и отправляет в окно. Недовольный, чуток помятый. Без рубашки, в одних долбаных штанах. Приехали.

— Громкость убавь, Илья чутко спит, — шепчу в ответ. Прикрываю окно и смотрю на горящий в темноте циферблат. Еще двадцать две минуты.

— И часто ты так развлекаешься?

— Какая разница? — приподнимаю бровь.

— А спишь ты когда? — Не заткнуть его походу.

— Когда получается. Леш, отвали. Ребенка разбудишь.

Придвигается ближе, садится напротив, в каком-то сраном полуметре. Упирается локтями в собственные колени. Офигенно. Всю жизнь мечтала сидеть ночью в темноте на кухне с полураздетым бывшим мужем.

— Поставила бы себе диван тут, раз засыпаешь за работой.

Закатываю глаза. Объяснять, почему сплю на твердом, желания ноль. Да и вообще говорить неохота. Да и не о чем. Да и с полуголым-то… И с мыслями черти знает какими. Увольте.

— И квартиру можно было снять побольше и поприличнее.

А вот тут я его почти убиваю взглядом. Как же у него все просто. Когда баблом можно задницу подтирать, а некоторые вот ночами не спят, чтобы оплачивать даже такое говно-жилье.

— Можно даже на Луну полететь, если есть деньги и желание, — шиплю в ответ. Отвожу взгляд. Избегаю. Хочется прогнать, но шуметь нельзя. Потом сына фиг уложишь. А это, как следствие, пропуск сада и бешеная гонка весь день, чтобы успевать и за ним смотреть, и работу работать.

— Подыщи удобный вам вариант, я буду оплачивать. Вместо алиментов. Так будет проще и мне, и тебе.

Это, конечно, разумно настолько, что я решаю вообще промолчать. Ибо скандалить не время и не место. Как и желать ему засунуть свои деньги поглубже и подальше. Потом. Все потом выскажу. А сейчас пусть думает, что я покладистая и сонная, а потому самое время манипулировать. Наивный.

— И надо решить вопрос с отцовством. Я хочу иметь документальное подтверждение.

— Может еще ДНК сдать? — Двадцать минут. Ну какого хрена так медленно?!

— Это лишнее. Я не сомневаюсь в том, что он мой сын.

— Рада за тебя.

Девятнадцать. Мы молчим, по ощущениям, полжизни, а прошла всего минута! Жесть. Я так с ума сойду в его компании. Даже дышать сложно становится.

— Ты грудью кормила? — Ночь каверзных вопросов объявляю открытой. Чего, бля?

— Допустим, — не совсем понимая, зачем ему эта информация, все же отвечаю.

— Долго?

— Нет.

— Почему?

По кочану.

— Потому что молоко пропало из-за антибиотиков. — Вопросительно смотрит. — Я слегла с ангиной, когда Илье было почти четыре месяца. — Кивает чему-то своему.

— Что со спиной?

— А что со спиной? — вопросом на вопрос. Я словно на допросе. Семнадцать минут! Пиздец.

— Не заметить, что тебе больно, довольно сложно. И у меня даже есть несколько вариантов.

— А потом как-нибудь нельзя? Ребенок, блин, спит, а ты допрос устроил. Запарил. Заткнись уже или вали домой.

Кладет мне руки на колени. Я же подбираю ноги к себе, обняв их руками. Шах и мат. Нехер меня лапать. И без того нервная до невозможности.

— К чему цирк? Ты же хочешь меня. — Глаза так и гипнотизируют. Масляные будто, блестящие. Господи помилуй…