комнате и тут же провалился в утомленный сон.

• • •

Что-то заставило меня проснуться, и дело было не в свете дня. Мои глаза открылись,

и я увидел, что ю-девушка смотрит на меня, ее шлем был в дюйме от моего носа. Я

впервые разглядел ее лицо. Над ней не сильно поработали, насколько я видел: у нее были

миндалевидные глаза, скругленный нос и полные губы. Ее глаза были светло-карими, как

разбавленный кофе с фальшивыми сливками, какой я покупал. На ее ладони остался синяк

там, где я вонзил иглу. Она отпрянула, увидев, что я проснулся. Я посмотрел вниз,

вспомнил про ключ и пожалел, что не оделся лучше прошлой ночью.

– Это была просто предосторожность, - сказал я, голос хрипел. Я кашлянул и сел. –

Ты бы не смогла уйти, даже если бы вышла.

Она стояла надо мной, в свете дня казалась еще тоньше, сплошные длинные линии и

острые углы.

– Черный ход заблокирован, - сказала она на идеальном мандаринском китайском.

Ее голос удивил меня. Густой, как черный шоколад, более женственный, чем она

выглядела.

– Оползень, - сказал я.

Она кивнула и вытащила руку из-за спины, показывая тупые ножницы, что я хранил

в столе.

– Я могла убить тебя во сне.

– Тебе пришлось бы постараться, - я встал, потянулся к чистой рубашке, висящей на

спинке деревянного стула. Она была черной, как почти вся моя одежда.

– Эти ножницы из другого века, - я надел рубашку, потом синие джинсы и провел

рукой по окрашенным в светлый волосам, ощутив вдруг самоуверенность. Я снял ночью

маску, решив, что проснусь раньше девушки. Теперь это было бессмысленно, но видеть

друг друга лицом к лицу было странно. Мы стали обществом, что редко показывало лица

незнакомцам.

Что теперь?

Мы долго смотрели друг на друга. Если бы она была кошкой, ее хвост подрагивал

бы.

– Сколько ты хочешь? – спросила она.

Я потянулся за ножницами, она отдала их без возражений, но сказала:

– Их остроты хватило бы, чтобы пронзить твое горло.

Я замер, удивленный ее смелостью. Может, если бы я не проснулся вовремя, я бы

сейчас истекал кровью на диване. И игра была бы окончена.

– Ты голодна? – спросил я.

Она прищурилась и покачала головой.

– Ты точно хочешь пить. Сон-чары такое делают, - я прошел по комнате к кухне в

углу и открыл холодильник, схватил бутылку вычурной ю-воды, очищенной и

обогащенной боги знают чем. Одна такая бутылка стоила больше недельной зарплаты

большинства мэй.

Она села на деревянный стул, покрутила бутылку в руке, изучая ее.

– Она не запачкана, - сказал я. – И крышка нетронута.

Она подняла голову.

– Как мне это пить?

Ах.

– А ты не снимала…

– Нет. Никогда в ненастроенном помещении.

– Здесь воздух не загрязнен, - соврал я.

– Я не могу никого вызвать через шлем.

– Конечно, – я знал, что она попытается позвать на помощь, как только придет в себя.

– Я заглушил сигнал.

Она моргнула несколько раз, ноздри раздувались.

Я отвел взгляд, подавляя сочувствие.

Девушка потянулась к воротнику и сняла шлем. Он отцепился с тихим шипением. Ее

хвостик высвободился, черный, неокрашенный. Запахло клубникой, и я растерянно

отпрянул. Я ожидал, что ю-девушки без запаха или пахнут как больница, как образец,

который долго держали в банке.

Не как свежая сладкая клубника.

Ее глаза слезились, она впервые в жизни вдохнула загрязненный воздух. Она

согнулась и закашлялась. Я схватил ее бутылку и открыл крышку.

– Пей.

Она так и сделала, глотала воду, словно та могла спасти ей жизнь. Наконец, она

вытерла рот платком, что был в ее рукаве, прижала его к глазам.

– Как вы дышите этим каждый день? – спросила она ослабевшим голосом.

– Потому мы и живем недолго, - ответил я.

Она уронила платок и посмотрела на меня покрасневшими глазами.

– Не смешно, - сказала она.

Я улыбнулся.

– Я этого и не добивался, - я сел на старый диван, чтобы между нами было

расстояние. Она была красивой, я к такому не привык. Она была не как большинство ю-

девушек, гонящихся за последними трендами красоты, внедряющих в тело модификации,