Дядя Петя без всяких внутренних колебаний - он раз или два показал Ивану свой профиль, профиль был безмятежен, от сомнений и горестей чист - привычным, как показалось Ивану, движеньем, встал на табурет и почти не глядя накинул конец веревки, завязанный в кольцо, на крюк. Другой конец, но уже не с кольцом, а с петлей, накинул себе на шею. Небрежно, не глядя вниз, дернул ногой, табурет упал, а дядя Петя повис в полуметре над полом, словно над бездной, подумал Иван, но повис он как-то буднично, спокойно, без судорог и конвульсий. Ни один мускул не дрогнул, бровь не шевельнулась, а что говорят о повешенных - о высунутых языках, выпученных глазах и железной эрекции - так этого и в помине не было. Эрекция, впрочем, могла быть и не видна. Наверное, он и на стене цеха так висел, тихо и безмятежно, пока Иван и ныне покойный Етишкин, не вытянули его на парапет. Руки наставника свободно свисали вдоль тела. Он только однажды - и едва ль не игриво - оттолкнулся пятой от стены, чтобы, простерев руку, дотянуться до выключателя и погасить свет.

Эти манипуляции с петлей заняли ровным счетом двадцать секунд - от того момента, когда он вдел в нее голову и до того, как погасло электричество. Иван даже, когда первая оторопь прошла, склонен был счесть, что все вышеприведенное ему привиделось. Сколько произошло за эти два месяца - нахватаешься, словно зайчиков от электросварки Етишкина, глюков. И глюки эти, как слесари кровавые в глазах, могут быть чрезвычайно реальны.

Минуту спустя он подкрался к окну, попытался вглядеться во тьму, но ничего не увидел. Луны не было. Звезды задернуты тучами. Фонари не простирали свои лучи в этот двор. Бесполезный в этом отношении фонарь стоял через дорогу и лил свет себе под ногу. Ждать же проезжей машины, чтобы попробовать воспользоваться светом ее фар, в это время суток, в этом забытом даже муниципалитетом закутке, вряд ли вообще стоило.

Еще какое-то время спустя он обнаружил себя у забора, сидящим на корточках, с затекшими ногами и пустой головой. Не знающим, как поступить. Ломать дверь или разбивать окно, во всяком случае, было уже поздно. Но с другой стороны, учитывая опыт прошлого повешения, все вполне могло еще и обойтись. Может, у него хобби такое. Припоминая, как ловко он все это проделал, создавалось впечатление, что пользуется он петлей не в первый раз. Может, как царь Митридат, постепенно приучавший свой организм к ядам, этот себя к петле пристраивает? Надеется обмануть смерть? Может, это йога такая? Нет, не бывает подобных йог. Разве что один раз в жизни, в самом ее конце.

Он подошел к окну и - будь что будет - направил в стекло свой условный источник света, годящийся лишь для того, чтобы вставить ключ в замок квартиры или автомобиля. Нет, света хватило. Тело висело. И более того, Иван готов был поклясться, что едва он включил свой фонарь, как Петруха резко зажмурил глаза.

Тут уж не на шутку испуганный, Иван в два прыжка пересек двор и перемахнул через забор. И припустил темной стороной обочины в сторону центра, торопясь покинуть этот квартал до полуночи. Именно в полночь лезет из всех щелей всякая нечисть. Он поднажал еще, словно сама смерть в сумерках гналась за ним.

Укладываясь в постель и упрекая себя за трусость - по опыту зная, что подобные упреки сильно угнетают жизнь, опуская настроение иной раз ниже той отметки, при которой влачить эту жизнь еще стоит - он попытался как-то оправдаться перед собой. Спасать этого человека от самоповешенья ему уже приходилось. И если в тот раз это было квалифицировано как оплошность, интересное и без пяти минут трагическое стечение обстоятельств, то теперь он готов был сменить эту формулировку на умысел. И если наставник вторично сунул голову в петлю, значит, были веские причины у него для этого. Может, действительно виноват в том, в чем Иван его подозревает, и вот - угрызения. Может, другая причина есть, не менее веская. А может - глюк, объект сомнительной объективности. Засыпая, Иван все больше склонялся к последнему.

А может, то не Петруха висел? А его родной или двоюродный брат, схожий лицом и комплекцией? А может, таких как Петруха уже полгорода. И это нашествие иных существ всему миру бедой грозит.

Утро было туманное. Перешагнув порог четвертого цеха, ступив из тумана в туман, Иван на минуту остановился. Грохот и лязг не так давил уши, как в разгар рабочего дня: была пересмена.

Ивана терзали сомненья: как поступить. Как дать знать о смерти Петрухи? Кому? Милиции? Ни в коем случае нельзя было выдавать своего вчерашнего присутствия на месте повешенья.

Отгулы его истекли, сегодня он должен выйти, механик в любом случае обязан обеспокоиться его отсутствием. Вызваться его навестить?

Но все его сомнения и колебания тут же развеялись, едва он, вошел в слесарку. Ибо первый взгляд Ивана пал на то место, где обычно по утрам сидел Петруха. И первым, кто отразился в его зрачках, был он.

Сидел в своей обычной похмельной позе, навалившись на стену, отрешенность была в его лице. Но Иван-то знал, что никакого похмелья не было, пьяным вчера наставник не выглядел, да и не был им. Висение в петле его утомило? Потеря зуба лишила сил?

Он все же прикрыл за собой дверь, застигнутый столбняком в дверном проеме, хотя инстинкт требовал оставить ее открытой, как это делает опытный почтальон, заходя в незнакомый двор, опасаясь возможного пса. Но здесь бригада была в обычном своем составе, так что немедленного нападения скорее всего не произойдет. Да и с какой стати ему нападать? Чего ты разнервничался?

– Здравствуйте, - поздоровался Иван с коллективом. И отдельно - с наставником.
– З...здорово дядь Петь. П...привет.