Иван тут же вообразил окровавленные стены слесарки, пол, себя, распростертого на полу, со свернутой шеей, с прокушенным загривком, Александру - Александру-то он зачем? Да и вообще:

– Зачем ты это делаешь все?
– спросил Иван более хладнокровно, чем от себя ожидал. Голос его не дрогнул. Хотя желание жить и здравствовать никогда еще не было в нем столь велико.

– Что именно?
– спросил Петруха и так же демонстративно, как за минуту до этого скалился, зевнул.

– Зачем людей убиваешь?

– Это все он убивает. Зуб.

– Значит, признаешь себя виновным...
– растерялся Иван, даже не оформив свою реплику вопросительно. Он не ожидал, что наставник так сразу и без обиняков согласится с его обвиненьем.

– Я себя и съедобным могу признать, - сказал Петруха, - ежели меня прижать, как следует. Вот как ты меня своей наблюдательностью прижал.

– И ты так легко признаешься в своей кровожадности?

– Никакой кровожадности. Но едва этот предмет во мне отрастает, как удержу нет - так зудит от него отделаться. Нервничаю, срываюсь по пустякам, до бешенства едва не доходит. И если я не сегодня-завтра от него не избавлюсь, то ей богу взбешусь. И еще большего наворочу. Силы во мне видел сколько?

– А нельзя ли другим способом от него избавиться? Так, чтоб без жертв?

– Нет. Только в человеческую плоть его вонзив. От человеческой крови корни его размягчаются. И он остается в теле.

– Попробовать выдернуть его, - предположил Иван.
– Обратиться к дантисту.

– И к дантисту я обращался. И сам пробовал. Ничего не выходит. Разве что вместе с челюстью его удалить.

– Выбили ж тебе его однажды менты.

– Так то ж менты. Это они умеют. Но не буду же я ежемесячно на ментов кидаться. Думаешь, мне этот вариант в голову не приходил? Приходил. Да и кидался, да и не раз - на меня там дело уже завели. Не всякий раз и у ментов получается. А упрячут в крытку - что я там с этим зубом делать буду? Я уж и отравить хотел себя этим зубом. Сколько раз себя в руку кусал. Не отравляюсь. И зуб не отламывается.

– Так как же... Так откуда ж взялся он у тебя?

– А черт его знает. Вначале нормальный рос. А потом... Потом выбили.

– Менты?
– догадался Иван.

– Менты. Только на следующий день я глядь - а этот-то и полез. Я поначалу обрадовался, что щербатым не буду. Только чувствую, что по мере его роста слабость во мне. Силу он у меня отнимает. Три дня так, а потом ничего. И даже наоборот, возвращать начинает, да еще сторицей. А в конце в силу прямо таки в нечеловеческую вхожу. Да ты видел. Да вот хоть и сейчас смотри.

И с готовностью продемонстрировал следующее. Встал. Поджал одну ногу. Поджал другую. Но не рухнул вниз, как на его месте рухнул бы любой другой, а на мгновенье завис в воздухе. Правда, для этого ему надуться пришлось и покраснеть, видно, что борьба с гравитацией стоила ему великого напряжения.

– А вот еще.

Он подпрыгнул, и перевернувшись в воздухе, стал ногами на потолок. Сделал в таком положении шаг. Сделал другой и, вновь перевернувшись, плавно опустился на пол. Встряхнулся.

– И давно это с тобой?
– спросил Иван.

– Лет восемь уже. Началось еще в Подмосковье. Там меня и повязали менты ни за что. Избивали, избавляли от кариеса. Тот зуб немного гнилой был. Теперь понятно, почему я такой, а не иначе? И теперь отрастает с регулярностью месячных этот псевдо-молочный зуб. А потом в Саратов перебраться пришлось. Пока меня в серии смертельных исходов не заподозрили. Потом, три года в Саратове прожив, уже сюда.

– И что же это за яд?
– спросил Иван.
– Может, противоядие есть?

– Я думаю, это во мне горечь на род людской. Как менты мне первый зуб выбили, так эта горечь и появилась во мне. И за месяц столько ее накапливается, что хватает, чтобы человека ею убить. Против этой горечи противоядия нет.

– Неужели так безнадежно все?

– Если эту горечь, Ваня, в кого-то не слить, то она обращается против меня самого. Оно б ничего, пусть и против самого, но уж больно нервозен я становлюсь. Не могу собой управлять. Я и себя кусать пробовал, но горечь по кровотоку опять попадала в зуб. Зуб же оставался на своем месте цел и невредим. А еще - на сознание влияет. Ощущение не отпускает, будто не первый раз живу. Эпизоды прошлого пришествия мнятся. Все кажется, что я - это не только я, а кто-то еще. Вот только забыл, кто он, этот другой Я, и откуда родом. А ты меня, значит, разоблачил и уничтожить задумал?

– Я б не стал тебя уничтожать, дядь Петь. Но ведь сам понимаешь, нельзя, чтоб столько людей убить и остаться совсем безнаказанным. А не накажи я тебя, сколько ты еще загрызешь?

– Сразил ты меня своею суровостью. Зря ты рыпнулся, рыцарь. Уничтожить меня, Ваня, можно только в первые три дня, когда зуба во мне нет. А ты на самом пике решил. Когда я и силу, и восторг в себе чувствую.

– Может, ты вообще бессмертный теперь?

– Я думаю, что ты близок к истине. Думаю, что однажды я был убит уже, но воскрес. И сейчас я тебя умертвлять буду. Вот только пассия твоя заявится.