– Такой твёрдый, большой - шепчет она, на секунду оторвавшись, зажав основание в руке и с восторгом созерцая восемнадцать сантиметров по-утреннему застывшей стали.

С фингалом под глазом, зарёванная, но счастливая, она выглядит очаровательно. Столько нежности в её прикосновениях, страсти. Стягиваю с неё трусики, пока она делает минет. Безвольно болтающийся пенис похож на молочную соску. Восьмилетние пацанчики бегают с такими по бане. Соска смешно болтается в такт с движениями головы, шлёпается о лобок, отскакивает, дрожит, как верёвочка - какие-то пять сантиметров вытянутой в мизинец кожи, сморщенной на конце. Яички втянулись и сжались, остался только этот хвостик от лопнувшего шарика. Кожа в паховой области вся отбелена, видны лишь следы от загара. На припухлых грудках маленькие белые треугольники с размытыми краями соединены тонкими полосками завязок. Те же белые треугольники, но побольше, красуются спереди и сзади на бёдрах. За пять лет её зад стал шире, мягче, груди налились соком, теперь они свисают и трясутся в такт с телом. Она утратила всё, что связывало её с мальчиковым детством, превратилась в принцессу-лебедь с детской соской между ног.

Я выползаю из-под Ани. Мне не нужно переворачивать её, она сама подставляется. Смазка с малиновым запахом у неё тут же рядом в прикроватной тумбочке. Медленно вхожу в неё сзади, прибивая к кровати. Сфинктер смешно причмокивает, хлюпает. От этого звука нам обоим становится весело. Я ускоряю темп и напор, чтобы вызвать ещё больший чмок-хлюп. Выхожу целиком, разгоняюсь и влетаю по самые яйца.

– Чмок, - яйца шлёпаются в отполированное блюдце под самым анусом.
– Хлюп, - теперь это звучит возбуждающе.

– Да, вот так, трахни меня сильнее, - стонет Аня. Она подпрыгивает мне навстречу, выгибает спину, шире раздвигая бёдра, тянется за поцелуем, задирая голову вверх.

Я многому научился с Мириам. Сворачиваю волосы в хвост, вколачивая член в пухлый зад. Сажусь за ней на корточки и начинаю обрушиваться сверху: хлюп-чмок, хлюп-чмок.

– Ещё, ещё, не останавливайся, - исступлённо шепчет она.
– Трахай меня, милый. Сильнее.

Когда она в последний раз трахалась? Год назад, два? Родни не сразу стал таким. Он требует от неё невозможного: с такой пипеткой она даже женщину не сможет трахнуть, не то, что кабана Родни. Или сможет?

Переворачиваю её на спину и вхожу в горячее малиновое месиво. Любопытство сводит меня с ума. Двумя пальцами аккуратно выворачиваю соску наизнанку, разглядывая бледно-фиолетовую влажную головку. Писюн, как клей-карандаш, безучастно катается по лобку, подрагивая, как вода в стакане во время землетрясения.

Неужели она совсем не возбуждается? Кто скажет, что это мальчик, пусть первый бросит в меня камень.

Любопытство свело меня с ума...

Я полностью втягиваю соску в рот. Она, как дождевой червяк: становится длиннее и тоньше, когда тянешь, отпускаю её - и она возвращается в исходную форму. Очень мягкая, укутанная в тонкую нежную кожицу, как желатиновый палец, она извивается, гнётся пополам. Оттягиваю кожицу к основанию, оголяя головку, и начинаю интенсивно сосать.

Чёрт возьми, Аня, ты должна сегодня хотя бы возбудиться!

Она вцепилась растопыренными пальцами мне в волосы, смотрит вниз испуганно, неуверенно, по-женски, как богомол, сложив ножки, оттягивая носочки в стороны. Её глаза полны ужаса: наверняка, думает, что я стал таким, как Родни, и захочу большего от её эрекции. Ей некуда деваться: соска наливается кровью, вытягивается, становится упругой, но по-прежнему легко гнётся и прячется в кожу.

– Так-то лучше! Теперь сама, - возвращаюсь к малиновому варенью. Моя поварёшка такая же железная, как и была.

Аня, улыбаясь, берётся за дело. Всё-таки, когда она возбуждена и мастурбирует, трахать её намного приятнее. Анус ожил, удовольствие на её лице ничем не скроешь.

– Скажешь, когда будешь кончать. Хорошо?
– лично я уже готов, но нужно подождать. Я мог бы не кончать вечно, как Мириам.

Мы продолжаем игру, пока Аня доводит себя до кондиции. Есть что-то общее в том, как мои девочки мастурбируют: им нужно две руки, одна придерживает ломкое основание, другая по-женски трёт головку открытой ладонью, как клитор, прижимая её к лобку.

Аня старается, кряхтит. Я почти замер над ней, её анус сжимается всё сильнее, затягиваясь в резиновый узел. Она, не отрываясь, смотрит мне в глаза. Испытующе, уверенно.

«Мы кончаем от мысли, а не от стимуляции», - вспоминаю я.

Наклоняюсь и нежно целую её. Мой язык по-хозяйски глубоко проникает ей в рот. В этот момент принцесса-лебедь выгибает спину дугой и бурно кончает подо мной. Ритмичные сокращения ануса ни с чем не спутаешь. Я взрываюсь, вслед за ней, забывая обстоятельства места и времени, погружаясь в одну мысль, звенящую в голове громко и отупляюще чётко:

– Я люблю тебя, люблю! Слышишь? Лю-блю!

16

Я вышел от Ани в ещё большем замешательстве, чем я был, когда ехал к ней. Сразу вспомнились мудрые слова Экзюпери:

«Мы в ответе за тех, кого приручили».

Оля, Мириам, теперь Аня - перед каждой из них я был в ответе, но делать с этим решительно ничего не хотелось.

Мне всегда не везло с девчонками. Им нравились хамоватые, наглые ребята, которые везде суют нос. Такие, как Родни: напористые, лидеры. А мне доставались объедки с царского стола: девочки-перебежчицы, уставшие, ищущие любви, а не силы. Даже Оля начала встречаться со мной, когда мой статус неожиданно подрос. До этого она встречалась с одним мажором, который замучил её приступами ревности.