– Завтра в это время мы будем совсем свободны, – сказала Катя. – Только школу жалко.

– Можешь остаться на второй год, – посоветовал Сашка.

– С ума сошел.

– Видали последовательность? Школу кончить жалко, а на второй год остаться не хочет. Какая тебе разница? Институт мы для тебя выбрали.

Сашка преувеличивал: институт выбрали для Кати не мы, а он. Катя долго не знала, куда пойдет учиться. Но потом подружилась с Сашкой, и как-то само собой решилось, что она тоже пойдет в медицинский институт. С Катиной памятью ничего не стоило выучить названия трех тысяч костей и несколько сотен мышц. Если бы дело было только в этом. Катя могла бы стать врачом через неделю. Сашка говорил: «С Катиной памятью и моей эрудицией через пять лет я буду профессором, а она моим ассистентом». Катя не обижалась. Я подозревал, что она вообще не могла обижаться. Бывают такие счастливые люди.

– Ничего особенного, – сказала Катя. – Все очень хорошо получилось. Сестра говорит: при воинских частях бывают вольнонаемные врачи. Во время войны кого-нибудь из вас обязательно ранят, и я буду лечить.

Катина сестра работала официанткой в «Поплавке». А прежде она работала в столовой для летчиков. Она, конечно, знала, – бывают вольнонаемные врачи в воинских частях или нет.

– Видали, какая голова? – спросил Сашка. – А сердце? Вы когда-нибудь видели такое сердце? Мы еще не сдали последнего экзамена, а она уже мечтает, когда кого-нибудь из нас ранят.

– Это же если будет война, – сказала Катя.

Инка, заложив руки за спину, рассматривала тополя. Она запрокидывала голову и накрест переставляла ноги. Раз Инка что-то внимательно разглядывала, значит, ее очень интересовал разговор, но признаться в этом она не хотела.

– Идет, – сказал Витька и отошел от калитки.

Вышла Женя. Мы пошли вверх по улице. Ходили мы обычно так: впереди девочки, а шагах в двух за ними мы. Но это не мешало нам разговаривать.

– Расскажите толком, о чем вы договорились с дядей Петей? – спросила Женя.

– Володя, о чем мы договорились?

– Мы же рассказывали: ни о чем. Он сказал, чтобы мы не дурили Витьке голову.

– Это мы слышали... Витьку бить он по крайней мере больше не собирается?

– Советую спросить самого дядю Петю. Меня, во всяком случае, он хотел ударить. Володька не даст соврать. Если бы я не остановил его взглядом, синяк мне был бы обеспечен. Я посмотрел ему в глаза, и он понял: бить меня опасно.

Я немного отстал и оглядел сзади Сашкины штаны. Сашка забеспокоился.

– Ты чего? – спросил он, пытаясь разглядеть, что у него сзади на брюках.

– Нет, ничего, – сказал я. – Просто смотрю, нет ли дырок. Ты так отползал, что могли быть дырки.

– Чепуха. За мои брюки можешь не беспокоиться.

– Надоело, – сказала Женя. – С вами невозможно говорить серьезно.

– Этих серьезных людей я бы топил в море, – ответил Сашка. – Что я могу сказать за чужого папу? Я за своего не могу поручиться.

– Не будет он больше драться. – Это сказал Витька. – Он бы и не ударил. Мать меня подвела.

– А к Переверзеву он пойдет? – спросила Женя.

– Он уже наверняка там. Лучше бы еще разок меня ударил.

– Хватит, – сказал я. – Алеша предупрежден. Он не дурак и давно ушел из горкома. А завтра появится статья, и все будет в порядке. Зайдем по дороге к Алеше и все узнаем.

– Какая статья? – спросила Женя.

Дернуло меня за язык. Сам не знаю, как я проговорился. А Женя вся насторожилась, и даже глаза у нее сузились.

– Какая статья? – переспросила Женя.

Может быть, я бы как-то выкрутился, если бы не влез Сашка.

– Интересно, кто в нашей компании самый большой трепач? – спросил он.

Ничего не поделаешь, пришлось рассказать о статье. А мы хотели, чтобы статья для всех была сюрпризом.

Женя жила на окраине Старого города, в двух кварталах от Пересыпи. Я завидовал Витьке: ему было с Женей по дороге. А мне приходилось провожать Инку чуть ли не через весь город. Летом это было даже приятно. Другое дело зимой, когда дули норд-осты. Пока мы шли вместе, было еще терпимо, а когда я один возвращался домой, то всегда злился, как будто Инка была виновата, что Дом летчиков построили на курорте.

Инка шла по краю тротуара. Она оглянулась. Потом подпрыгнула и сорвала с тополя лист. Потом снова оглянулась. Она оглядывала меня мельком, как будто я ее чем-то обидел. Мне вдруг представилось, как она будет ходить одна домой и вообще целых три года будет одна. Я смотрел на Инку и просто не верил, что мог на нее злиться за то, что она жила далеко от меня. Я догнал ее и тихо сказал:

– Три года – это не пять...

Инка слушала опустив голову.

– Конечно, – сказала она.

Мы вышли на песчаный пустырь. Асфальт оборвался, и сумерки улицы сменились солнечным светом, рассеянным высоко в воздухе.