Было нам тогда чуть больше четырнадцати лет. С тех пор никто на Пересыпи нас не трогал. И нам не надо было больше пробираться к Витьке тайком по диким пляжам. А главное – мы могли приводить на Пересыпь девочек, не боясь унижения. Улица тогда была совсем узкой. За четыре года море во время штормов намыло песчаные дюны, теперь улица стала шире.

Тетя Настя стояла в открытой калитке, смотрела на Витьку и то расстегивала, то застегивала на груди пуговичку ситцевой кофты. Тетя Настя была совсем молодая, – не верилось, что Витька ее сын.

– Отец дома? – спросил Витька.

– Ушел. Вернулся с работы, переодел все чистое и ушел.

Тетя Настя засматривала Витьке в лицо, а нас как будто не замечала. Плохой признак. Мы отошли на край улицы, но все равно все слышали.

– Ты меня прости, сынок. Я ведь не хотела. Отца мне жалко и тебя жалко. Закружили вы меня совсем. Глаз болит? Болит глаз? – Тетя Настя снизу вверх заглядывала Витьке в лицо и поправляла проворными пальцами сползший на щеку бинт.

– Подумаешь, болит. Что же, у меня синяков не бывало? – ответил Витька.

Он косился на нас и чуть отстранялся от материнских рук. Мы делали вид, что любуемся морем. На воде проступали краски: сиреневые, алые, фиолетовые – все разных оттенков и густоты. Они лежали полосами, не смешиваясь, а даль моря переливалась, подсвеченная сиянием уже невидного солнца.

Сашка повернулся, задев меня плечом.

– Дядя Петя идет, – сказал он.

Дядя Петя шел посередине улицы в черном костюме из грубого сукна. В этом костюме он приходил по субботам в школу. Он прошел калитку между женой и сыном, не взглянув на них. Тетя Настя и Витька пошли за ним. У крыльца дядя Петя остановился и вытянул в сторону левую руку. Тетя Настя проворно подошла к нему, и он опустил руку ей на плечо. Так они поднялись на террасу, а потом вошли в комнату. И когда дядя Петя поднимался на крыльцо, под его ногами скрипели сухие доски ступенек. Прежде чем войти в комнату, дядя Петя остановился и громко сказал:

– Запомни, Настя, скажут три человека: ты пьяный, – ложись и спи, хоть вина и не нюхал.

Дядя Петя как будто обращался к тете Насте, но мы-то поняли, кого он имел в виду. Мы подошли к ограде. Катя сказала:

– Тетя Настя совсем не похожа на маму. – Катя часто говорила невпопад. Мы к этому привыкли и не обращали на ее слова внимания.

На террасу вышел Витька, сказал:

– Я дома останусь.

– Что случилось? – спросила Женя.

Витька спустился с крыльца и подошел к забору.

– Сам не знаю...

– Он что-нибудь говорит? – спросил Сашка.

– На терраске про пьяного сказал. Еще ужинать попросил, а больше ничего не говорит.

– Афоризм, – сказал Сашка.

– Ладно, идите. Женя, не обижайся: из дома сейчас уходить неудобно.

– Что я, дура? Завтра, как встанешь, приходи. В шесть часов встанешь – в шесть приходи...

– Отец твой ругаться не будет?

– Глупости. Пусть только попробует...

Мы никогда не обращали внимания на настроение Жениного отца и совершенно не интересовались, что он о нас думает. Не трогали меня и крики Сашкиной мамы. А вот перед дядей Петей я чувствовал себя в чем-то виноватым. Напрасно я повторял себе, что никакой вины перед дядей Петей за нами нет, на душе у меня все равно было погано, словно я совершил какое-то предательство. По Сашкиному лицу я видел, что ему тоже не по себе.

Витька стоял у ограды, пока мы не завернули за угол.

– Зло берет. Человек сдает завтра последний экзамен, а ему треплют нервы, – сказала Женя.

– Тебя часто берет зло. Ты тоже вчера на пляже кричала на Витьку за училище, – сказал Сашка.

– Глупости, я вовсе не кричала. Я просто говорила, что его могут послать в город, где нет консерватории.

– Правда, куда вас пошлют? В какой город? В какое училище? Мы ведь так ничего и не знаем, – сказала Катя.

– Они не знают, а мы знаем! Нам самим никто ничего об этом не сказал.

– Зайдем к Алеше, – сказал я, когда мы вышли на широкую улицу.

Мальчишки пробовали запустить змея – пустое занятие при таком безветрии. Мальчишка в порванной на плече рубахе надсадно орал:

– Выше поднимай, выше!

Он сгибался, чтобы посильнее крикнуть, и от азарта поднимал то одну, то другую ногу. На другом квартале его напарник держал над головой змея и тоже орал:

– Да натягивай ты, руки устали...

Пока я смотрел на мальчишек, на душе у меня стало легче. До сих пор, когда я вижу мальчишек, мне веселее становится жить. На оградах сидели сытые коты и, не мигая, смотрели зелеными глазами в море, где виднелись черные черточки рыбачьих лодок. К трамвайному кругу шли пересыпские девчонки. В город они всегда ходили одни. Им, а еще больше их кавалерам сильно попадало от пересыпских ребят, но девочки на Пересыпи были не из тех, кого можно было запугать.

На углу мы встретили Нюру. Она шла босиком в шикарном крепдешиновом платье и несла в руке лакированные туфли.

– Пришло ваше начальство. Идите быстрей, а то уйдет, – сказала она.

Наверно, Алеша увидел нас в окно, потому что, когда мы подошли к дому, он уже стоял на терраске без рубахи и босой. Он откинул назад волосы, сказал:

– Все в порядке, профессора. Не прозевайте завтра газету.

Алеша явно хотел от нас отделаться. Его шуточки мы хорошо знали. Газета сейчас нас меньше всего интересовала. Я прошел к терраске, а Сашка с девочками остался за калиткой.