Юрша согласился. Час спустя туляки умчались.

В среду, 20 июля, на Ильин день, в Новосиле началась ярмарка. Уже накануне со всех сторон по дорогам из глухих лесов потянулись груженые подводы, гнали коров, быков, овец. Перед городским частоколом устанавливали столы, навесы, ругались из-за места. Заранее приготовленные загоны заполнялись скотом. Над Зушей повисли рев, мычание, визг и крики.

Ярмарка за частоколом зашумела с первыми лучами солнца, ворота в город открыли с ударом колокола к заутрене. Пускали только пеших. Нищие, юродивые, калеки прорвались первыми и со всех ног, а иные ползком спешили на паперть занять доходные места. Тут, перед раскрытыми вратами в храм, происходило настоящее побоище. Но появились прихожане, в сражении наступало перемирие, старые и новые раны выставлялись на обозрение, чтобы разжалобить сердобольных.Пока шла заутреня, на столах по всей площади перед церковью торговый люд выкладывал красные товары, иноземные дивные украшения, утварь, сбрую разную, оружие, кольчуги. Выйдут прихожане после молитв благочестивых, после проповеди, глаза разбегутся у них и посыпятся в карманы торговцев копейки медные и серебряные. А подальше, близ Лесных ворот, обжорные заведения разные, царевы кабаки. Стоят около дверей сонные прислужники, поджидая гостей, почесываются, позевывают да переругиваются беззлобно. Здесь обжорки для богатого и среднего люда, а для пьяни перекатной, подзаборной вывезены бочки с брагой и медом за город, там подешевле и стражников поменьше, — пей, сколь душе угодно.

Поближе к вечеру, после обеденного отдыха, пошел и Аким на ярмарку. Он хотел присмотреть чепрак под седло Юрши, старый совсем истерся. Надеялся под конец торговли взять подешевле. Так оно и вышло: узористый чепрак достался за полцены. Вернулся довольный. Но заговорил о другом:

— Юр Василич, помнишь с донских болот людишек? Так я тут увидел одного, он себя называл тогда сватом Гурьяна.

— Пригласил бы его. Чем он торгует?

— Скоморошничает, да так ловко. Думаю, своей волей не пойдет.

— Ну приведи. Наместник говорит, шайки Кудеяра тут бродят. Так он, глядишь, из такой.

Аким кликнул двух стрельцов.

Ярмарка уже расходилась. Только в конце ряда красных товаров толпился народ, оттуда доносились взрывы смеха и звуки балалаек. Аким и стрельцы протискались к свободному от людей кругу. В середине несколько скоморохов на балалайках, свистульках и ложках наяривали плясовую. По кругу с медведем шел сивобородый дядя, протягивал шапку и гундосил: «Братия и сестрицы! Пожертвуйте на пропитание веселой шатии да вот этого малого — косолапого».

Малый косолапый был на голову выше дяди, подпоясанный ярко-красным кушаком, он вертел головой, неловко кланялся, а когда в шапку падала звенящая монета, облизывался и широким жестом гладил себя по животу.

Позади медведя лихо выплясывал вприсядку скоморох в кургузой, несуразной одежонке. Он ухитрялся, прыгая, подыгрывать на балалайке и горланить:

А и где же это видано?

А и где же это слыхано?

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес!

А безрукий то яичко унес!

А слепой-то подглядывал!

А глухой-то подслушивал!

Безъязыкий «караул» закричал!

А безногий-то вдогон побежал!

Танцор поравнялся с Акимом, тот, шагнув вперед, преградил ему дорогу:

— Здорово живешь, сват Гурьяна!

Танцор остановился на последнем коленце и начал распрямляться, не спуская глаз с Акима и продолжая бренчать на балалайке, протянул:

— Здорово, здорово. Моя корова не знала, кого забодала... — сделав скачок, бросился от Акима и оказался в руках стрельцов. — Э-э, и побегать не дадут! Тихо, тихо, струны не порвите.

— Ах, скоморох ты, скоморох! Как нелепо. К тебе десятник стрелецкий обратился, а ты... Пошли теперь беседовать в другом месте.

За стрельцами шла молчаливая толпа. С крыльца дома наместника Аким оглянулся. Увидел, как по улице к Лесным воротам уходили два мужика, заметно спешили и оглядывались. Не догнать их, а наверняка они из одной шайки со сватом Гурьяна.

Пойманного обыскали, в онучах нашли нож и увесистую мошну с деньгами. Повели к Юрше, грязные онучи и оборы тянулись за ногами свата. Сотник заговорил с ним доброжелательно:

— Помнится, ты назывался Нежданом? Так зачем, Неждан, пожаловал в Новосиль?

— Людей веселим, скоморошничаем.

— Не криви душой, Неждан. С такой мошной, как эта, гостем можно быть. Иль, может, мошну лихим делом заработал? И, опять же, ножик...

— Ошибаешься, господин. Тать скомороху не товарищ. А мошна не моя. Доверили дураку, а он споткнулся на току! Сотник, а тебя на Дону лучше жаловали, чем ты меня.

— Помню о том, приятель, и отпущу тебя с Богом. Но наперед объясниться должен. Слух ходит, что людишки Кудеяра вокруг Новосиля бродят. К чему бы это? Сам видишь, ярмарка в пол-ярмарки собралась; опять же, разъезжаются засветло, потому что боятся вашей братии. Так вот ты и объясни: зачем людей пугают?

— Ежели лебедя ловят, воробьям бояться нечего. Простых людишек Кудеяр не обижает.

— Юрий Васильич, — обратился Аким, — он тут не один орудует, я еще двоих приметил.

— Слышал, Неждан? Так вот сказывай, за каким лебедем гоняетесь?

— Лебедя-то я для присказки приплел. Скоморохи мы и ничего не ведаем. Вот это умею. — Неждан сбросил лапти и завертелся колесом. А сам тем временем приближался к открытому окну. Аким разгадал его намерение и встал на пути. Неждан тут же прекратил кувыркаться: — Хитер ты, старик!