Боярин Прокофий обрадовался Юрше, к себе в покои пригласил, заморским вином угощать принялся, о сборах рассказывал. Едет он на пяти стругах. Два уже стоят на Клязьме-реке. Отсюда через волок придется еще три струга тащить с рухлядью и припасами. С собой берет по два гребца на струг, да девок трех, да двух холопов. Говорит боярин, а сам нет-нет да и вспомнит, что сношенька ехать не хочет. Начинает охать, приговаривая: «Голову снимает! Не знаю, что делать с ней!»

Юрша слушал и удивлялся: ни отец, ни жена ни разу не вспомнили Афанасия. Не подумали, как он отнесется к их поездке. И хотя тот не нравился Юрше, а все же ему было немного жаль его.

Но разговоры разговорами, жалость жалостью, а барыня все же ехать должна. И он решительно потребовал от Прокофия проводить его к Марии. Тот опешил:

— Да как можно! Ты в своем уме? Она же в постели.

— Вот и ладно, драться не полезет, — усмехнулся Юрша. Заморское вино придало ему храбрости. — Идем.

В верхних светелках бабки, мамки по углам прячутся, Мария всех разогнала. Послали к ней девку сказать, что боярин идет, — в девку донцем запустила.

Юрша вошел первым, сожалея, что не в кольчуге. Учтиво поклонился. Мария полусидела на обширной кровати с открытым пологом. Толстое розовое одеяло закрывало ее по грудь. Волосы убраны под серебряную кику. Увидела Юршу, лицо передернулось, завопила:

— Как посмел! Вон, выродок!.. — Проклятия и ругательства так и посыпались из нее.

Прокофий выглянул из-за спины Юрши и принялся урезонивать:

— Марьюшка, барыня, не позорься, ради Христа! Выслушай его. Ведь царем он посланный.

Мария, не слушая, продолжала буйствовать. Она потеряла всякий контроль над собой, вскочив на постели в одной рубахе, кричала:

— ...И ты позоришь меня! Нет, чтобы защитить! Никуда я не поеду! Больная я! Никого слушать не хочу! А этому выродку глаза выдеру!

Юрша понял, что тут как в бою: хочешь добиться своего — действуй решительно и неожиданно. Он отбежал к окну, распахнул створку и рявкнул во всю глотку:

— Аким, плетку сюда и двух стрельцов! Бегом! — Повернувшись к испуганному Прокофию, распорядился: — Выдь, боярин. Я с ней один на один говорить буду! — Подошел к постели. Мария, закрывшись одеялом до глаз, с ужасом смотрела на сотника, который продолжал кричать: — Ты лаешь царева посла как девка непотребная! Так я с тобой как с девкой и разделаюсь! Научу уважать государевых людей! Вот те крест! — Юрша перекрестился на киот. — Если еще вякнешь, выдеру, как вора последнего!

Дверь отворил Аким, позади него два стрельца:

— Дозволь войти, Юрий Васильевич?

— Погодь там, крикну. — Юрша заговорил тише: — Поняла, барыня, что мне не до шуток? Так вот, сейчас же заставь девок собирать свою рухлядь. Завтра утром без шума сядешь в струг и с Богом! Запротивишься, клянусь всеми святыми, прикажу стрельцам силой посадить.

У Марии слезы хлынули ручьями. Захлебываясь, произнесла:

— Позора... Все позора моего... хотите!

— Нет, барыня! Хочу, чтобы уважали и чтили тебя больше прежнего. А ты, вроде овцы неразумной, противишься. Пойми: в Сергиев день надобно тебе быть во Владимире. И ты будешь там. А говорить станешь всем, что по святым местам едешь. — Мария продолжала рыдать в бессильной злобе. — Хватит слезы лить. Люди ждут. Вытрись, чтобы девки не видели... Вот так. Барыня Мария Орестовна, — вновь громко и почтительно продолжал Юрша, — сейчас ты при мне скажешь челяди, что завтра едешь в Собинку и чтоб они собирались. А об этом нашем худом разговоре с тобой никто не узнает. Вот тебе крест святой... Ты готова? Аким!

— Слушаю, Юрий Васильевич.

— Боярин тут?

— Нету, ушел к себе. Ругается, всех шугает. Плетка нужна?

— Пока не нужна. Зови сюда девок, мамок всяких... Входите, барыня кличет вас.

Первые два струга ушли на рассвете, с ними десяток стрельцов. Третий струг был меньше гружен и отличался от первых — на его носу натянули белое полотно, под ним на сиденьях и на дне положили телячьи шкуры.

Все ждали выхода боярина Прокофия, он распорядился выплывать по холодку, но что-то задерживался. Юрша предположил, что Мария придумала новую уловку, и собирался уже идти во дворец. Но тут показалась челядь. Несли сундуки, укладки, коробья. За ними вышел Прокофий, одетый не по сезону — в лисьей шубе, в высокой шапке. Следом Мария и Таисия, также в шубах и шалях.

Юрша поклонился боярину, тот благосклонно ответил кивком головы, обремененной высокой тяжелой шапкой. Второй поклон Юрши относился к барыне и Таисии. Мария отвернулась с презрительной гримасой, а Таисия расцвела улыбкой.

У берега навстречу боярину вышел причт тонинской церкви, отслужили краткий молебен, и вскорости струг отчалил. Его вверх по Яузе тянули на бечеве, где рысью, а чаще шагом, пара лошадей. Два гребца рулем и шестом управляли стругом.

Юрша последовал тропой вдоль берега, Аким с десятком стрельцов за ним. Замыкали поезд верховые слуги, которые вели в поводу запасных коней — хозяева на самом волоке поедут верхом. В одной из лошадей Юрша без труда узнал Лебедя.

В таком порядке двигались верст пять. Затем Яуза делала широкую дугу, резко поворачивала в другую сторону, а за ее коленом на возвышенности показались церковь, строения небольшого монастыря около Троицкого шляха и деревенька Мытищи. Ближе к реке на гати шляха около переправы через Яузу стояла мытная изба. Здесь речка Работая впадала в Яузу. Струг свернул в эту речку. Из мытной избы вышли стражники с самопалами и толстенный дьяк. На струге из-под навеса показался Прокофий, назвался полным званием, дьяк и стражники отвесили поклон и опустили цепь, перегораживающую реку.