– Тридцать три, - уточнил помощник.
– Всего у меня тридцать три карты. Это предел моих возможностей. Я не могу поставить печать больше ни на одного человека так, чтобы это не отразилось на моем здоровье. Сейчас мне хватает сил, чтобы выполнять ежедневные обязанности и не уставать, но большее количество меня выжимает досуха. Есть и другие проблемы. Освободить из-под печати кого-нибудь одного или всех сразу мне проще, чем, например, четырех, как вчера. Если я так делаю, то оставшиеся печати давят на меня втрое сильнее. Из-за этого сокращается время, на которое я могу их выпускать. Если одного Криса я могу отпустить погулять минут на десять-пятнадцать, то Риччи и Энн - только минут на пять-семь. А Криса, Шеймуса и Киллиана - и того меньше. Причем не выпускать никого для меня проще, чем ненадолго освободить хотя бы кого-то.

– Это чудовищно неправильно, - Николас покачал головой.
– И происходит так из-за того, что ты недоучился и создавал печати наугад. По правилам магического искусства ты не должен чувствовать усиление давления прочих печатей, если ненадолго снимаешь одну из них, а временных ограничений вообще не должно быть.

– Ну, я предупреждал, что у меня проблемы с моим даром.

Проблемы... Это еще слабо сказано. Николас потер лоб.

– Но ведь можно придать печатям универсальность. Тогда тебе станет легче их поддерживать.

– Это невозможно, - обреченным голосом произнес помощник.
– У меня, во всяком случае, ничего не вышло. Я пытался сделать более похожими печати старушки Бет и архивариуса Телтера - у них хоть и абсолютно разный нрав, зато почти одинаковое телосложение.

Мервин вытащил их из колоды и положил рядом. По изображениям трудно было судить, но они и правда казались очень похожими - оба костлявые, морщинистые, немного сутулые. Только Бет, уперев руку в бок, с боевым видом смотрела вперед, а сухонький Телтер, прижав локти к талии, увлеченно читал старый фолиант.

– Попытка не увенчалась успехом, - утвердительно сказал Николас, изучая две печати.

Максимум, что было общего в узорах - это толщина линий.

– Полный провал, - мрачно подтвердил помощник.
– Мне ни на йоту не удалось их изменить. Зато я чуть не изувечил обоих. Архивариус, уж на что сдержанный и вежливый человек, после этого грозил мне всеми небесными карами, а Бет так привесила в глаз, что я несколько дней ходил с "фонарем".

Старуха усмехалась с картинки, не оставляя сомнений в том, что она именно так и сделала. Мервин поерзал в кресле, заново переживая неприятные воспоминания.

– Поэтому я решил, что это в принципе невозможно, - продолжил он.
– Сравните сами: что может быть похожего между палачом Шеймусом и малышом Риччи?

Перед Николасом легли две новые карты.

– Ничего, - ответил на собственный вопрос Мервин.
– Шеймус свиреп и в приступе бешенства даст фору стаду разъяренных быков. Воздействовать на него магией сложнее, чем на тихого и безобидного Телтера. Чтобы его удержать, мне пришлось сделать печать толще и плотнее, создать скорее щит, иначе Шеймус грозился просто порвать ее. А теперь Риччи, - он осторожно прикоснулся к улыбающемуся мальчику, будто опасаясь повредить изображение.
– У него очень слабое здоровье, и такая печать, как у Шеймуса, может его убить. К тому же он не особенно любит выходить наружу, поэтому вокруг него не нужно возводить броню. Для него я использовал тончайшие потоки волшебства, чтобы они не мешали ему дышать.

Печать, окутывающая ребенка, походила на ажурную паутинку из тех, что в бабье лето летают в воздухе, и разительно отличалась от грубых полос, обматывающих карту с палачом. Как их можно изменить, Николас не представлял и видел только то, что придание им одинаковой формы разрушит обе печати.

– А нельзя ли отпустить часть удержанных людей?
– спросил он.
– Тридцать три - это много. Зачем тебе столько помощников?

Льдистые глаза Мервина обдали холодом.

– Здесь есть очень близкие мне люди. Я не могу избавиться от них. Извините, мистер Катэн, но если бы решение проблемы было настолько простым, я бы к вам не обратился.

– Ясно...
– пробормотал Николас.
– Значит, чтобы твои друзья могли нас защитить и при этом не истощить тебя, нужно как-то видоизменить печати...

Он склонился над картами Шеймуса и Риччи, намереваясь внимательнее их исследовать. Однако после слов Мервина взгляд соскальзывал с поблескивающих волшебных линий на человеческие лица: щекастое, беззаботное у мальчишки и сердитое, жестокое - у палача. Занимаясь исключительно магией, было легко забыть о том, что у него в руках не просто бумажки с картинками, а люди, живые люди, которые тоже чувствуют, размышляют, и, возможно, им вовсе не нравится, что их трогает незнакомый человек. Который к тому же плохо разбирается в этом виде искусства и способен им навредить. Николас, поколебавшись, убрал ладони от карт.

– Прости, Мервин. Я не специалист в магии воздействия на людей и никогда особенно ей не интересовался, поскольку считал, что мне она пока неподвластна. Боюсь, в ее практическом применении я разбираюсь еще хуже тебя. Если ты уверен, что облегчить вес печатей невозможно, зачем ты просил меня помочь?

Помощник повел плечом.

– Ну, я думал: вдруг я ошибаюсь и у вас получится что-то придумать.

Легкомысленность. То, что и ожидалось от такого авантюриста, как Мервин.

Николас вздохнул.