Талли стиснула кулаки и с трясущимися губами и руками оглядела ванную. Полиция или, может быть, врачи открыли- окно. Но свежий воздух не помогал.

Талли упала на колени и подползла ближе. Она стояла на коленях в луже засыхающей крови и плакала. Она лежала ничком на полу и, рыдая, терлась лицом и руками об это месиво — все, что осталось от ее Дженнифер.

— О Мандолини, Мандолини, — шептала она, — я даже не обняла тебя в последний раз, свинья ты. Я даже не по- гладила твою бедную голову. Она все время держала тебя, а потом они тебя забрали, и взгляни, что у меня от тебя осталось. Ты только посмотри, что у меня осталось от тебя, Мандолини…

Талли долго лежала, прижавшись лицом к полу, — она лежала так тихо, что, казалось, жизнь оставила ее.

Но потом Талли Мейкер встала и сделала глубокий вдох. Она собрала все коврики, полотенца, сняла душевую занавеску и крышку от унитаза, отнесла все это вниз и выбросила в большой черный пластмассовый ящик. «Мы собирали в эти ящики осенние листья, — вспомнила Талли. Осенние листья». И опять у нее подкосились ноги, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть, чтобы не потерять сознание, не потерять сознание, не потерять сознание. Нет. Нет. НЕТ.

Поднявшись наверх, Талли достала из-под раковины губку, наполнила ведро холодной водой и начала отмывать ванную. Она вымыла ванну снаружи и сменила воду в ведре. Стена около унитаза — еще раз сменила воду. Унитаз и пол — три раза сменила воду. Дальние стены, внутри ванны, пол — четыре раза сменила воду. Талли понадобилось десять ведер воды и сто тридцать минут, чтобы отмыть ванную комнату от останков Дженнифер. Когда Тони Мандолини пришел домой, Талли все еще была в ванной, с маниакальным упорством выискивая то там, то тут коричневые пятна и стирая их.

Она поднялась с пола, обернулась и… вот он, стоит в дверях и смотрит на нее, совсем уже старый человек.

— Что с тобой, Талли? — прошептал он. — Ты вся в крови.

Тони рассказал ей, что ему позвонили из полиции и он ездил в госпиталь на опознание дочери, посидел немного с Линн, оттуда поехал в полицейский участок, заполнил протокол, подписал бумаги и получил назад основное вещественное доказательство, после чего поехал домой.

Талли и мистер Мандолини еще немного посидели рядом. Тони выключил телевизор, и на этот раз они оба услышали телефонный звонок. Она посмотрела на него. Он покачал головой. Когда звонки прекратились, Тони выдернул шнур из розетки.

— Талли, останься здесь, переночуй здесь, если хочешь, если можешь. Мне сейчас нужно поспать. Оставайся. Пожалуйста.

И она осталась. Она снова включила телефон, чтобы позвонить матери и сказать ей то же, что и всегда, — что она остается у Джен. «В будний день?» — спросила Хедда, но дальше этого ее интерес не распространился.

Талли осталась внизу и слышала, как Тони, проходя мимо ванной, захлопнул дверь. Всю ночь она просидела на диване, подтянув колени к подбородку. Она сидела и раскачивалась: вперед — назад, вперед — назад, вперед — назад, до тех пор, пока комната не поплыла у нее перед глазами и она впала в состояние, близкое к беспамятству.

Утром Талли приготовила Тони кофе.

— Миссис Мандолини пока побудет в больнице, — сообщил он ей.

— Да, так и думала.

Тони и сам выглядел так, словно ему тоже не помешало бы лечь в больницу.

— Талли, я не знаю, что теперь делать, — сказал он ей. — Я не знаю, что делать. Что делать дальше…

Он смотрел на свои дрожащие руки. Она дотянулась через стол и взяла его руки в свои. Ее руки были спокойными, чего нельзя было сказать о глазах.

Он еще не может опомниться, а я уже сбита с ног, уже не могу дышать, уже — без нее.

— Мистер Мандолини, она хотела, чтобы ее кремировали, — сказала Талли голосом, таким же дрожащим, как его руки. Не следует доверяться своему голосу. Она прочистила горло.

— Нет, нет, это невозможно, — возразил он. — Я — католик. Мы все — католики. Должна быть заупокойная служба. Ее нужно… — он не смог договорить.

— Похоронить? — договорила за него Талли. — Я согласна. Мы не послушаемся ее. Но католическая церковь — они…