Он ехал на такси домой и боялся того, что его там ждет. Он помнил, как возвращался на машине домой осенними вечерами сразу после смерти Элизабет. Он помнил Льюиса, ожидавшего его у начала подъездной дорожки и сразу начинавшего улыбаться при виде его. Джилберт помнил, что тогда он был в состоянии улыбнуться ему в ответ и нормально воспринимать его, и хотя он и не мог утверждать, что Льюис был плохим ребенком в десять лет, но и тогда он вызывал у него неприязнь, так что, видимо, все-таки что-то такое в нем было. Когда такси свернуло к дому, ему показалось, что он и сейчас видит Льюиса, стоящего, словно маленькое привидение, — но затем он увидел Элис, ожидавшую его у двери, и, прежде чем подойти к ней, взял себя в руки. У нее был все тот же взгляд, взгляд нуждающейся в нем женщины, и ему очень хотелось сказать ей, что она выбрала не того мужчину.

Когда он расплатился с водителем и повернулся к ней, она напряженно улыбалась и готова была расплакаться.

— Он наверху, — сказала она, — в ванной. Он там уже два часа, Джилберт. Я просто не отважилась.

Когда дверь ванной открылась, Льюис даже не поднял глаз. Был такой момент, когда Джилберт, увидев кровь и недвижимого Льюиса, подумал, что тот перерезал себе вены, но затем он рассмотрел, что это было все то же отвратительное самоистязание. Растекшаяся кровь и остановившийся взгляд Льюиса делали зрелище таким пугающим.

Джилберт открыл шкафчик в ванной, вынул оттуда чистый белый бинт и протянул его сыну. На мгновение оба замерли, и Джилберт увидел, как в глазах Льюиса что-то мелькнуло, после чего тот послушно взял бинт и продолжал держать его в руке. Джилберт был одет в свой темный костюм и чистую сорочку с галстуком, на нем все еще была шляпа, он казался здесь совершенно чужеродным существом, и эта отчужденность защищала его.

— Доктор Страчен порекомендовал мне одного человека в Лондоне, — сказал он. — Я думаю, наилучшим вариантом будет, если ты уедешь отсюда на некоторое время. Куда-нибудь, где тебе будет лучше… Льюис! — Он не думал, что Льюис действительно слышит его. Он подождал. — Льюис! — снова позвал он.

Ему показалось, что Льюис кивнул. «Он должен понять, что так для него будет лучше», — подумал Джилберт; он вышел, оставив дверь ванной открытой, и направился к лестнице. В холле он увидел ожидавшую его Элис, но не захотел говорить с ней о происшедшем. Он спустился к ней в холл.

— С ним все в порядке? — спросила Элис, и вопрос этот показался ему абсурдным.

Ему необходимо было выпить. Он прошел в гостиную, налил себе в стакан на три пальца виски и сделал пару глотков стоя. Подошла Элис и, остановившись рядом, посмотрела на него.

— Что, очень плохо? — спросила она.

— Да.

— Он выйдет? Он говорил с тобой?

— Нет. Не знаю.

— Джилберт, я не думаю, что он мог ударить Тамсин.

Он взглянул на нее.

— Не говори глупостей, — сказал он и допил свой виски до дна.

— Он никогда не был жесток — это на него не похоже. Зачем ему нужно было делать это?

— С тобой все в порядке? Я собираюсь пойти к Дики и не хотел бы оставлять тебя с ним.

— Я же говорю тебе, я не думаю, что он это сделал.

— Я слышал. Я только не пойму, почему ты его защищаешь. Ты видела его? Или ты забыла, что он творит?

— Пожалуйста, не кричи на меня, я просто хотела сказать…

— Я на тебя не кричу. Я отправляюсь к Кармайклам. Разберусь в ситуации и вернусь.

После этого он ушел, а Элис так и продолжала стоять. Она сама хотела, чтобы Джилберт увидел Льюиса таким, но все вышло не так, как она надеялась; он просто испугался.

При каждом вдохе ребра Кит болели, но она не думала, что есть переломы. Грудная клетка так болела у нее и раньше, там просто были синяки, и потом все проходило. Голова тоже болела в том месте, где она ударилась об пол, и от этого у нее было такое чувство, что голову переполняют слезы, которые она никак не может выплакать.

На этот раз избиение и собственное одиночество были намного хуже и несправедливее, потому что она помнила, как Льюис держал ее за руку, как обнимал ее, когда они танцевали. Он был нежен с ней, и ей хотелось поведать ему свои самые заветные тайны.

Тамсин принесла поднос с ужином для Кит к ней в комнату и, поставив его на кровать, посмотрела на сестру, что сидела согнувшись на скамейке у окна.

— О, да ты нормально выглядишь! — сказала она. — Видела мое лицо?

— Болит?

— Не особенно. Почему так вышло, что единственный раз, когда он ударил меня, ему пришлось всем демонстрировать последствия? Твоих синяков никто не видит.

Кит пожала плечами. Она не осмеливалась спросить, что случилось с Льюисом.

— Ты сейчас слаба, — сказала Тамсин. — А вообще тебе следовало бы пойти вниз и извиниться.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Кит начала плакать, но потом остановила себя. Она набрала в легкие побольше воздуха и, задержав дыхание, посмотрела на все эти лица на конвертах пластинок, расставленных вдоль стен комнаты, убеждая себя, что они вселяют в нее мужество. После этого она заставила себя съесть что-нибудь с подноса. Там были бутерброды, блюдце с печеньем; вкус у всего этого был ужасным, но она все равно заставила себя есть, потому что всегда считала, что одна из составляющих побед в ее сражениях — это то, что она следит за собой, остается человеком и продолжает выполнять все необходимое, несмотря ни на что. Она съела бутерброд и печенье, запила это водой, а затем вернулась к окну и выбралась наружу.