— Да вить третий год она ялова ходит. Пра. Всех быков обломала. Убегают они от нее. Жалко мне быков, а допрежь всего тебя, Авдотья. Зря на корову корм переводишь. В жир она пошла, твоя Суботка.

— Ну чего ты плетешь, чего?

— О плетне напомнила. Ведь она весь плетень у меня поломала. Что это такое? Красавица на плетень бросается? А кто, скажи, чинить будет?

— Сам ты, — уже рассердилась женщина, — сам ты спьяну на плетень лезешь.

— Чтой-та? — удивился мужик и вновь икнул от неожиданности.

Таким образом, походя ошарашив соседку Авдотью, он, довольный, подвел под такой случай житейское сравнение.

— Этта корова под стать другой моей шабренке, Марфе, — обратился Фома к покупателям и вновь икнул. — Хоть ты с ней, с Марфой, что хошь делай, а нет от нее в дом приплоду. Сама жирна, гладка, а что касательно ребятишков… Ну, хоша бы жукленка какого в подоле принесла. Пра-а. Вот и тут. Бя-а-ада! — Повернулся и пошел, напевая: — «И за день до покрова в лес ушел он по дрова, а его все нет».

Покупатели, прослушав Фому, пошли искать другую корову, а соседка посылала проклятия своему шабру.

Видимо, недружно они живут.

Мы еще побродили по конному и сенному рядам. Андрей подходил почти к каждому возу, рассматривал сено, нюхал, тер в руках, приценялся. Все равно не купил. Зато скажет куму Василию, что и почем на базаре.

Наше внимание привлекла еще одна картинка.

Возле длинных прясел, загороженные возами сена от ненужных глаз, орудовали два рослых мужика. Они стремились влить в рот костлявой кляче, которую забыла смерть, бутылку коричневой жидкости. Лошадь пятилась, переступала хрустящими ногами, видавшими много дорог, но крепко сжимала желтые огрызки зубов.

Мужики, судя по их расторопности, были выпивши. У одного из кармана вверх дном выглядывала бутылка.

Мы спрятались возле телеги с сеном, чтобы нас не было видно.

— Ты, говорю, палкой, прижми ей проклятый язык, палкой! — кричал один, держа наготове бутылку с жидкостью. — Не сладишь?

— Сатана, прости бог, да ветинар с ней и то не сладит. Хоть бы верхнюю губу взять в закрутку. Способленья нет. Ведь сдыхать бы кобыле, а она отсрочки смерти не понимат. Мы жисть ей продолжаем, а она в дурость… С таким супротивным карактером ее татары и на махан не возьмут. Бодрости ей до зарезу надо. Такую кто купит?

— Ты меньше болтай. Увидят, засмеют. Скажут: «Два больших дяди с одной дохлой кобылой не справятся…» Ты язык вытяни у нее, язык. Вытянул? Теперь палку сунь поперек рота…

— Да лей ты скорей! Опять брыкаться начнет. И что это с ней, родимец ее задери? У других лошади как лошади. Самогон прямо обожают, а наша — рыло в сторону.

— Те, которы лошади помоложе, — объяснил второй, — сызмальства привыкши. Они барду с винокуренного пытали.

— Вроде запах, что ль, у нее отбивает охоту?

— Запах! — передразнил мужик с бутылкой, нюхая из горлышка. — Блажит на старости лет.

— И то, больше ничего, — согласился второй, ловчась ухватить язык лошади, который в разговоре упустил. — Нам вот, мужикам, выходит, вроде не запах, а ей, видишь ли, запах. Какое благородство! Мы ведь, надо сказать, не карасин ей суем, а преподносим хлебный напиток. Должна она понять?

— Должна! — подтвердил мужик, крутя бутылку.

— А то ишь кака антилегенка.

Выбрав удачный момент, мужик, державший бутылку, ловко повернул и всунул ее в рот лошади. Коричневая жидкость отекла ей в нутро.

Сотворив такое благое дело, мужики, вытерев лбы, облегченно вздохнули.

— Слава богу, приняла.

— Распытает, еще попросит.

— Теперьче, пока у ней ходит по кишкам да печенке, а оттель до самых ног, польем еще одну. Тогда везти и продавать ее кому хошь. Весела будет без кнута.

Лошадь закусывала свежей, недавно скошенной осокой.

Мужики жевали зеленый лук.

Солнце светило ярче. Играла гармоника, ржали лошади.

— Мы что же, в самом деле к Шугаеву идем? — с некоторым испугом спросил Андрей и даже приостановился.

— Пошли, пошли, — взял его под руку Иван Павлович.

— Вроде как бы неловко, и мешок вот у меня.

— Музыка-то перестала играть? — спросил я.

Андрей снял мешок с покупками, прислонил его к уху.

На лице его сначала появилась улыбка, а затем смущение.

— Кажись, пищит? Послушай-ка, Петр Иванович.

— Пока дойдем, оно и пищать перестанет, — успокоил я его.