Только не ищите на базаре муку или какое-либо зерно. Впрочем, товар этот есть, но надо умеючи достать! Стаканами продают пшено или гречневую крупу, но потихоньку, из мешочка.

Есть и соль на базаре. Продавцы по глазам видят, кому она необходима. Иногда только губы шепчут, и догадливый поймет, что у человека есть мешочек соли. В нем стакана два-три, но если нужно больше — подожди, будет и больше.

Андрей купил соли, соды, мыла, сахару для своих семейных. Но еще приобрел Андрей старинный фигурный, с разными выкрутасами будильник. От старости он не ходил, зато внутри его обитала музыка. И пока мы шагали по базару, часы, заведенные старой чиновницей, сладко играли у него в мешке что-то церковное.

Еще присмотрел Андрей для своего домашнего обихода настольное, с подпором, зеркало в позолоченной раме и с блестящим, крылатым амуром наверху.

Еще серебряное кольцо купил. Внутри гравировка с искренним признанием: «Верю Вере».

— Это для дочери, — пояснил Андрей несколько смущенно.

— Замуж выходит? — спросил я.

— Кто знает! Может, осенью и посватают.

— Да ведь твою дочь Любой зовут?

— Эка невидаль! Надпись внутри. Окромя того, были в старину три святых сестры: Вера, Надежда, Любовь. Мать ихня Софья. Что?

— Все ты, борода, знаешь, — подтвердил я. — А Любка у тебя — девка хорошая.

— Хорошая, только ты вот не сватаешь. Учен больно стал.

— Подожди, тестюшка, построим социализм, ей-богу, посватаю, — обещался я.

Мы вошли в мясной ряд. Мясо продавалось в палатках и с рук. Причем больше всего птица. Живая в кошелках, в закрытых тряпьем решетах и жареная, вареная — с рук. Куры, гуси, утки, даже индейки.

И птицу раскупал народ.

По базару сновали продотрядцы. Их не отличишь среди народа, но торговцы чутьем угадывали их и отворачивались или уходили.

На самогон наложен жестокий запрет, однако торговали им всюду, особенно в рядах горшечников. Самогон хранился в глиняной посуде, в молочных обливных горшках. Только запах, витающий над горшечным рядом, свидетельствовал о наличии запрещенного зелья. А попробуй найди его!

Потребители объяснялись не слишком-то сложными знаками: один щелкнет себя по небритой скуле, другой, оглянувшись, подмигнет на кувшин. Так для удобства самогон и продается вместе с посудиной.

Проходим среди подвод с огурцами, зеленым луком, ягодой, где тоже попахивает самогоном. Направляемся в конно-коровий ряд. Здесь продают коров, овец, покупают и меняют лошадей. Это, судя по шуму, реву, блеянью и несусветной ругани, самое оживленное место.

Мы остановились недалеко от телеги, к которой привязана дымчатая корова. Деревенская женщина сидит на телеге и жует огурец, макая его в соль.

Корова, в свою очередь, кушает сено. Да, именно кушает. Такая корова — гордость любого базара. Красивая, статная, спина ровная, тело жирное, гладкая шерсть блестит от солнца.

А рога — что за рога! Большие, острые, направлены вверх, как штыки, только чуть острия изогнуты.

Хвост почти до земли, с густой белой кистью на конце. Вот только вымя маленькое. Соски не больше гороховых стручков.

Мимо провели невзрачного на вид, пестренького бычка, совсем еще малолетка, с чуть отросшими рогами. Но корова, усмотрев его, вдруг фыркнула, раздула ноздри, страшно заревела и метнулась к нему. Хорошо, что была она привязана к телеге.

— Суботка, стой, успокойся. Не кажи свой норов, — сойдя с телеги, женщина погладила свою Суботку. Затем почти шепотом упрекнула: — Эка невидаль! Стыдись!

Через некоторое время к женщине подошли два мужика и баба.

Они внимательно со всех сторон осмотрели Суботку и повсеместно ощупали. Баба долго водила пальцами под брюхом, от пупа и до вымени, где полагается быть молочной жиле, протоку. Если проток достаточно глубок и широк, стало быть корова по своей породе удойная. Но баба, вылезши из-под коровы, покачала головой и поправила съехавшую кичку. Нагнулась, потрогала соски, покомкала вымя, будто выжимая его, и еще раз покачала головой.

— Чего щупать-то, чего? — обидчиво запела женщина. — Разь на глаз не видать? Симентальская порода. Они сплошь ведерницы.

— Стельна, что ль? — деловито осведомился мужик.

— А как же? Четвертым. В само успенье как раз и жди.

— Кого больше приносила?

— Одних телок. Она у меня молодец. Ласкова, смирна — страсть. Стой, стой, матушка, стой, Суботушка. Дочку ее Дымку я на племя себе оставила. Огулялась. Вымнить начала… А эту куда же? По нашим временам две ни к чему. Еще комитет для бедных отберет. Мужик мой посоветовал, да и шабер тоже: продай, мол, добрым людям. Дай ей бог попасть в хороши руки!

Они уже начали говорить о цене. Вдруг женщина, глянув в сторону, заметно встревожилась, губы дрогнули. Она спрыгнула с телеги, чтобы заслонить корову собою.

К ним, слегка качаясь, подходил выпивший мужичонка. Был он в кепке, лихо заломленной на затылок, на ногах ничего — бос.

— Здорово, шабренка! — весело крикнул он, слегка икнув. — Опять продаешь свою нетелю третью неделю? Дураков не нашлось? Всучай, всучай добрым людям! Пущай мальчишка похлебает от нее гусино молочишко.

— Будет тебе, Фома! Сам ты нетеля, — полушепотом произнесла женщина. — Бога постыдись, — указала она в сторону пятиголового собора.