Снова сноп света всколыхнул, вмешавшись, мрак и темень. И он провалился куда-то вниз.

Его снова шили и латали хирурги в реанимации какой-то районной больницы. Несколько раз он уходил, но

снова возвращался. А когда очнулся, почувствовал, кроме боли и отрешенности, какое-то облегчение. Что все

старое позади, и он наконец в силах сделать главный выбор. И тогда решил изменить свою жизнь.

Тогда очень много пут держало его в старой жизни, и легче было бы умереть, чем просто покончить со старым.

И он умер тогда. И воскрес другим. С другим, обезображенным лицом, с израненным телом. Но с уверенностью

того, что худшее позади.

Может быть, любой долго еще озирался бы и жил гонимым, как дичь на прицеле у охотника, — за те безумные

и неправедные годы и с горьким чувством, что расплата догонит. А он понял вдруг, что ничего не изменит. Что все

равно жернова Господни сомнут. Что колесо сансары наедет и переставит все с ног на голову. И левое станет

правым, а зло — добром. А потому — будь что будет. И свил свое гнездо на Тарханкуте, ближе к себе и природе.

Скорее всего, по старой, семейной уже теперь, генетической памяти.

Он остановился и посмотрел на нее восхищенным взором:

— Но на этот раз мне действительно хочется только одного — остаться с тобой. Навсегда. Правда.

И обнял ее, как будто наконец обрел давнее вожделенное. И время для них снова перестало существовать,

уступив место бесконечному блаженству.

Они заснули только с первыми лучами солнца, измотанные бурной страстью ночи….

Ленивое сентябрьское утро третьего дня баловало отрешенным покоем. Бабье лето продолжалось. Легкий

теплый ветерок трепал волосы и шелестел утренним прибоем , солнышко грело по-летнему жарко. Любопытные

хохлатые пичужки весело чирикали, как будто обговаривали друг с другом что-то вчерашнее. Пахнуло дымком ,

вкусно и многообещающе. Данка наконец открыла глаза. И не могла не потянуться грациозно и доверчиво , как

покорная инстинктам дикая обитательница этого места.

Совсем рядом догорал небольшой костер. Возле него колдовал Гоша. Запекал добытую в море кефаль. По-

пиратски: обмазал глиной, уложил в угли, присыпал горячей золой. Обернулся умиротворенный:

— Данка, ты проснулась? Моя девочка, — немного по-семейному, ласково сказал, — я вчера тебя замучил?

Признайся, маленькая баловница?

Она чмокнула его в щеку, в нос, губы, облизала, как щенок:

— Конечно, да, ты замучил меня,- взгляд ее был полон нежности и любви,-Ты лучший. Никогда не будет у меня

такого блаженства.

— Море подарило пищу с утра. Я угощу тебя запеченной на углях кефалью. Древний пиратский рецепт.Еще

несколько минут. Это сразу прибавит тебе силы.

— Да уж , - она прижалась ласково к его сильным плечам, вдыхая пряный мужской аромат

любимого.Счастливо улыбнулась,- Но сначала я искупаюсь, можно?

Пританцовывая на камешках , обнаженная Даная грациозно вошла в прозрачные волны крошечного

джангульского пляжа и принялась плескаться в утреннем море , обольстительная прелестница.

Он искренне восхищался ей, хотелось смотреть на нее вечно! – Эй, ты самая прекрасная из богинь, - кричал ей:

— Моя богиня! И я люблю тебя. Отнюдь не вопреки…

– Иди ко мне, -услышал в ответ.

Не сдерживая порыв , бросился к ней в освежающие стихии. И снова слились влюбленные в дивных

прозрачных волнах.

* * *

Общение плескалось мягкими волнами взаимного понимания. Они нежились на покрывале у дотлевавших

углей костра , радовались друг другу и своему единению, как единый организм разделенный на две половинки ,