впечатление, что божественная природа постоянно с нами экспериментирует! Видимо, Господь не терпит

однообразия. Он есть любовь — в человеческом, планетарном, в космическом плане.

— Да, я тоже знаю! Такие особые дети появились в последние десятилетия. Их называют еще индиго — по

цвету ауры. Она светится синим. Правда-правда! — задорно дополняла его вдохновленная гостья.

"Симпатичная, бойкая деваха", — подумал Гоша. Спонтанно из памяти выплыла смутно картина давних

воспоминаний. Он, молодой и зеленый, вместе с такой, как эта Данка. Много лет назад. Она была фанатка его

ансамбля, в техникуме. Он "шарашил" на танцах на гитаре и пел фальцетом модные песни. Разнобойная аппаратура

громко хрипела. Мигал "самопальный" стробоскоп, зеркальный шар осыпал зайчиками темноту танцзала. Она

извивала свое красивое тело в такт музыке перед эстрадой, не включаясь в танцевальное действо толпы, а в

одинокой сексуальной грации желанья. И смотрела ему в глаза, улыбаясь, словно зачаровывала. И он выбрал ее из

танцующей толпы.

Потом была ночь с ароматом сирени. Пасха. Кругом милицейские оцепления, ДНДшные кордоны. Суета, гвалт,

пропускают только бабок в платочках. В небольшом окруженном людьми храме идет пасхальная служба с

песнопениями. Много верующих. А они, с этой девушкой, в ожидании крестного хода, прячутся от ментов и

народной дружины на старинном, заброшенном городском кладбище. Притаились в кустах у разоренных

надгробий. Тесно прижались друг к другу, объединенные одновременно страхом облавы и магией таинственной

ночи.

Он впервые поцеловал по-настоящему ту девушку. Она жарко задышала, подалась ему. И они, по-детски

суетно и неумело, приноравливаясь, слились в одно, неведомое им раньше, совершенное существо. И делали это,

с каждым движением все сильнее отдаваясь друг другу. Стонали, забыв о милиции и дружинниках, не замечая

развороченных могил и разбитых надгробий. А сверху, со стелы, из далекого прошлого века, на них сурово взирал

лейб-майор Тотлебен…

А потом, после крестного хода, когда снялись кордоны, сердобольные старушки угощали их свеченными

пасками и крашенками. И обнимали, поздравляя: Христос воскресе! И эта набожность словно омывала

святотатство акта соития под колокольный звон на замшелых могильных плитах.

На рассвете он провожал ее домой. На бульваре гасли фонари, поднималось утро, мягко и неотвратимо. И они

шли, обнявшись спонтанно, тепло и удобно. И были счастливы от переполнявшей их радости близости и единения.

Были влюблены. И голосили, опьяненные всем этим. Кричали: «Джизес Крайст — Суперстар», потом пели про

желтую субмарину с Толстым Карлсоном вперемежку, и что-то еще. Дворники метлами отгоняли нарушителей

утренней дремоты советского народа. А они смеялись, убегая, и, казалось, были готовы на все ради друг друга.

Лариска вернула затихшего хозяина к реальности, разливая кофе:

— Давайте я подолью вам немного, пока горячий. Сейчас новый заварю. Все-таки уважаю "Карт нуар".

— И я сразу полюбила вашу Черную карту, — поддержала Данка. — Особенно вкусная по утрам в таком

захолустье. А вы, вы в самом деле так думаете? Ну, про мир, прогресс и все такое? Прямо странно очень слышать

все это от такого мужчины.

— Такой, вовсе не философской внешности?

— Вы больше на пирата похожи. Мы вас как увидели — сразу так прозвали.

— Специально создал себе такой имидж. Здесь меня так и называют местные, "Пиратом". Но в душе я другой,

— он усмехнулся хитро и азартно, еще больше оправдывая прозвище.

— Да, конечно. «Внешность обманчива», — сказал ежик, слезая с половой щетки, — не преминула вставить