– Ты на него заявил, ты? Ты обвиняешь его?

– Единственное, в чем смог его обвинить. Я сделал возможное и невозможное, чтобы вернуть тебя, когда узнал правду, и вдобавок об обстоятельствах болезни, по словам доктора Фабера ты страдала…

– Ренато, этот корабль уехал. Он увез Хуана! – встревожилась Моника.

– Конечно. Хуана и всех членов экипажа.

– Но этого не может быть! Его увезли туда, а я, я…!

– Мы выйдем завтра или послезавтра на корабле, на котором будут все необходимые удобства.

– О нет, нет! Не увидев его? Не поговорив? Нужно остановить этот корабль! Мы немедленно выезжаем!

– Немедленно невозможно. Я сказал завтра или позже, потому что ожидается пассажирский корабль и…

– Люцифер готов.

– Вижу, ты неумолима. В конце концов, раз ты так настаиваешь, то мы вернемся на Люцифере, как только организуют команду, чтобы выйти в море.

– Где ребята Хуана? Сегундо мог бы вести и Колибри. Почему ты оторвал меня от них? Почему позволил тем людям схватить их?

– Я ничего им не сделал. Члены экипажа Люцифера схвачены и отправлены с капитаном под надзором береговой охраны, как ты видела. Не говори, что будешь помогать Хуану.

– Хуан был добр с тем ребенком, великодушен и человечен со всеми, кто от него зависел, – усердно защищала Моника. – На Люцифере не было жестокости, как на твоих землях в Кампо Реаль. Лучше я помолчу, Ренато, но ты на самом деле ничего не знаешь, не понимаешь. Кто есть Хуан, какой он.

– Поразительный, правда? – намекнул с тонкой иронией Ренато.

– Да. Хотя ты и не можешь поверить и понять, но говоришь верное слово: поразительный.

– Я не знал тебя как актрису, Моника. Я нахожу очень тонкой и женственной форму твоей мести. Твое восхваление достоинств этого негодяя, дикаря…

– Хуан не негодяй и не дикарь! – взвилась Моника по-настоящему гневно. – Хуан лучший человек, которого я знала!

– Моника, как далеко ты хочешь зайти? Понимаю, ты должно быть, сошла с ума, расстроена. Ты другая, да, другая, совершенно изменилась. Все в тебе другое, начиная с цветастого платья, глупого, несвойственного женщине твоего положения, хотя ты и выглядишь в нем красивой, словно твое презрение и красота хотят меня наказать. Сделай это, сделай. Я заслуживаю, потому что не понял твою любовь, не сумел тебя полюбить!

Ренато Д`Отремон порывисто приблизился к Монике, но она отступила, на миг в его глазах засиял свет и потух, словно погасла мимолетная мечта. Затем он взглянул на нее, повернул голову, словно правда его смущала:

– Моника, ты можешь сказать, любишь ли Хуана?

– Люблю ли его? Не знаю, это неважно. Он не любит меня, и никогда не полюбит.

– Что ты сказала? – спросил удивленный и смущенный Ренато. – В таком случае, он так поступил… почему он так поступил? Почему?

Моника вновь сжала губы, прищурилась, и на миг ее лицо отразило другую Монику, страдающую, покорную, связанную обещанием молчать. Но это было лишь на миг. Новая женщина вновь вернулась и на произнесла двусмысленно:

– Не все ли равно, что чувствует он или я? Правда в том, что у меня нет никаких жалоб на Хуана. Хорошо или плохо, но ты вручил меня ему, и это налагает на меня обязанности жены. По той или иной причине я поклялась на коленях перед алтарем, а для меня мои клятвы имеют значение.

– Хорошо. Все, что я сейчас сделал, направлено на то, чтобы исправить мою ошибку, вытащить тебя из ада, куда я вверг тебя, а теперь этот ад тебя радует.

– Когда ты швырнул меня, я предпочитала сто раз умереть, чем чувствовать себя в руках Хуана, – вспоминала взволнованная Моника. – Вдобавок ко всему наихудшему, самая ужасная агония была для меня даже лучше, чем то, что этот человек волочил меня по дороге, через моря, как мог тащить свою добычу вандал. В стенах каюты Люцифера я плакала и умоляла, терзая тело и душу, прося Бога послать мне скорейшую смерть. Если бы ты тогда побежал за мной, если бы настоящее чувство справедливости и человеческого милосердия владело тобой, чтобы остановить нас, я бы поцеловала следы твоих ног. Но в этом мире уместность имеет свое время и час.

– Что ты хочешь сказать? – сетовал Ренато.

– Мы заранее должны думать прежде, чем совершим зло. Такую ошибку, как твою, исправлять уже слишком поздно, будет только хуже. Ты понимаешь?

– Должен понимать. Ты прекрасно разъяснила, – огорченно согласился Ренато. С иронией он заметил: – Полагаю, тебе не помогли мои горячие извинения, с помощью которых я всей душой хотел вырвать тебя из примитивного романа с Хуаном, этим грязным лодочником.

– Часто грязи больше во дворцах, а в скромном деревянном Люцифере больше света, – гордо упрекнула Моника. – Слава Богу, теперь я другая, Ренато. Я жена Хуана Дьявола или Хуана Бога, как я зову его. И поскольку я его жена, и знаю, что ты жестоко осудил его за незначительные грехи, тогда как он мог осудить других за более тяжкие грехи, и не осудил. Раз его подвергают гонениям и снова несправедливо плохо обращаются, то мне больше ничего не остается, как быть с ним, встать на его защиту против предъявленных обвинений и бороться за его жизнь и свободу. Если ты хочешь на самом деле что-либо сделать для меня, то найми экипаж корабля и позволь мне немедленно поехать туда, где находится он.

– Я доставлю тебе это удовольствие! – согласился Ренато с оскорбленным достоинством. – Возьму на себя хлопоты, о которых ты просишь. Мы выйдем в море на твоем чудесном корабле и сделаем все возможное как можно быстрее.

– Это единственное, за что я буду благодарна тебе всей душой!

В дверях Ренато обернулся, чтобы посмотреть на новую Монику, чувствуя неожиданную злость, такую болезненную, досадную, тонкую горечь провала, что не выдержал и сказал ей иронично:

– Благодарю тебя, что напомнила еще раз, какой я несвоевременный и неумелый. У твоих ног, Моника!