– Осталась на корабле, капитан. Осталась с сеньором Ренато.

– С сеньором Ренато?

– Он прибыл, когда хозяйка разговаривала с солдатами. Он подбежал к ней, они обнялись.

– Обнялись! – повторил Хуан, выдавливая слова.

– Да, капитан. Он сказал: «Наконец, моя бедная Моника», она обняла его и заплакала.

– Нет! Не может быть! – отверг Хуан, словно это рвало его душу.

– Я же сказал, капитан, – проговорил Сегундо с горьким спокойствием. – За хозяйку не надо беспокоиться. С ней не будут плохо обращаться.

– Ты объяснишь, Ренато, почему так поступил? Что это значит? Где Хуан?

– Моника, дорогая, минутку. Я все объясню тебе, но успокойся.

– Я не могу больше! Прошло уже несколько часов, а ты так и не прояснил ничего. В который раз я прошу объяснить. Ты сказал, что это сделано по твоему указанию. Почему? Я хочу знать, почему! Хочу знать, почему ты запер меня здесь! А больше всего хочу знать, где Хуан! Ты объяснишь мне наконец?

– Я все тебе объясню, но дай мне сказать. Я не могу сразу ответить на десять вопросов. Ты не хотела бы присесть и выслушать меня?

Моника замолчала и вздохнула. Они находились в просторной комнате с побеленными стенами с деревянными решетками, с блестящими полами из красной плитки. Этот дом одиноко стоял посреди сада, на окраине Розо, массивная постройка, которая возвышалась у подножья горы, из распахнутых окон виднелся великолепный вид порта, бухты и моря.

– Ты пытаешься свести меня с ума, Ренато?

– Я изо всех сил пытаюсь исправить следствия моего греха непонимания, эгоизма, гнева, жестокости. Это странно и прискорбно. Мне не верится, что я мог быть таким жестоким, безжалостным, и что я сделал с тобой, моя бедная Моника.

– Если бы ты объяснил яснее… – Моника теряла терпение.

– Сейчас я говорю понятно. Знаю, что ты будешь притворяться не понимающей, будешь обманывать и изображать геройство. Знаю, что будешь поддерживать этот фарс и отчаянно защищать Хуана Дьявола. Знаю, что ты святая и мученица.

– Ты совершенно ошибаешься, Ренато. Я, я…

– Ты невинная жертва. Я совершил преступление, кинув тебя в руки Хуана; если нужно, я пойду против тебя самой и освобожу от этого мерзавца.

Ренато говорил дрожащим голосом, хотя взгляд голубых глаз был спокоен и ясен. Он хотел вырвать ее из этой ужасной атмосферы, исправить зло, но Моника отвергла это, глаза ее вспыхнули гневом:

– Хуан не мерзавец! Ни ты и никто не можете говорить о нем так! Где он, что ты сделал с ним?

– Ему ничто не угрожает, с ним ничего не сделали. Впрочем, начну с того, что скажу, что освобождаю тебя от усилий играть роль обеспокоенной жены.

– Я не играю никакую роль! У меня нет жалоб на Хуана!

– Если бы я мог поверить, что ты говоришь правду, то возблагодарил бы Бога, услышавшего меня. Не представляешь, как я молился всей душой, в каких ужасных отчаянных часах жил с тех пор, как узнал правду! Да, Моника, Айме наконец рассказала мне всю правду.

– Иисус! Но ты, ты…! Как ты можешь быть спокоен? – удивилась Моника, повержено падая в ближайшее кресло.

– Моя боль и разочарование обрели необходимое спокойствие. В этом нет заслуги. Я так переживал и вообразил наихудшее, с такой силой поверил в ужасный обман. Обман другого характера, пойми меня. Да, Моника, я обезумел, ослеп, впал в отчаяние. Только сумасшедший мог поверить, что ты, такая чистая, великодушная, была способна вот так отдать себя. Прости меня, Моника, что я был так глуп. Если я преследовал тебя, безжалостно ополчился, если стал зверем, то лишь потому, что виновна во всем была Айме, только она виновна.

– Но Ренато… – в полном замешательстве пыталась возразить Моника.

– И на самом деле она не так виновата, а виновна в грехе эгоизма, непростительной легкомысленности. Виновата, как избалованная девочка, способная сбросить на тебя груз всей ответственности, а еще в том, что она по-настоящему неверная и легкомысленная жена. Я тоже сильно страдал и не мог понять страданий других. Из-за этого я бросил тебя в пропасть, кинул в объятия этого дикаря.

– Послушай, Ренато! – Моника пыталась остановить поток объяснений, смысла которых еще не поняла.

– Я выслушаю тебя, но позволь мне закончить. Я был более, чем несправедлив, был даже бесчеловечен. А тем более с тобой, и это ранит и укоряет еще сильнее. Именно тебя я должен благодарить и почитать. О, я не скажу больше ни слова, ты не должна больше слушать, но я знаю все, и ничего не хочу скрывать. Знаю, и на коленях прошу тебя не смущаться, любви никто не должен стыдить, нет ничего в моей жизни прекраснее, чем любовь, которую ты могла мне дать.

– Замолчи, Ренато, замолчи!

Она поднялась, ее щеки горели, губы подрагивали, она чувствовала, что земля под ногами зашаталась, завертелись стены, в висках застучала кровь. Неописуемая смесь ужаса, стыда, смятения, желание умереть, чтобы возродиться без этого прошлого, а Ренато улыбался, словно только что сорвал цветок: