– Что вы говорите, Хуан? Вы с ума сошли? Как могла я…?

– Вы слишком хорошо вышли из положения! Все было так, словно отрепетировано! Даже появление сеньоры Д`Отремон. С каким ужасом и отвращением она смотрела мне в лицо!

– Хуан, сжальтесь…

– Сжальтесь! Я знаю вас, счастливых, благородного происхождения, с голубой кровью, что значит это слово? Сжальтесь! Вы только и используете его. Я не испытываю жалости ни к кому, потому что меня никогда никто не жалел.

– Ренато достоин жалости. У него есть дружелюбие, доброта, желание вам помочь наперекор всем и всему. Если бы вы слышали, как он защищал вас, поддерживал, оправдывал, вспоминая вас в детстве, уверенный в своей решимости относиться к вам, как к брату.

– Как к брату!

Хуан закусил губу, взглянув на нее по-другому. Несмотря на злобу и ярость, он не мог отрицать правды слов, которые вспомнила Моника. Он подумал о Ренато, который ребенком принес все свои сбережения и готов был следовать за ним. Как Ренато нашел его в грязной таверне, в подземелье тюрьмы, подумал о его чистых глазах, верных руках, а также о последних словах Бертолоци, той правде, в которую верил наполовину. Он помнил изучающий взгляд Франсиско Д`Отремон, когда тот сжимал его руку, тряс, словно пытался проникнуть в его сердце и кровь, всмотреться в душу, узнать, насколько мог быть его сыном этот презренный мальчишка, приговоренный к виселице безумным желанием мести Бертолоци, которого Хуан иногда звал отцом. Словно горькая пена, словно дым отвращения пронесся по его губам, и он отодвинул ее грубым взмахом руки, как испуганный зверь:

– О, хватит! Чего вы добиваетесь? Чего ждете от меня?

– Уезжайте, Хуан. Отчаянно, на коленях вас умоляю. Почему нужно доводить все до конца? Почему вы так упорно стремитесь пролить кровь? Я совершенно уверена, что в вашей душе есть жалость. Сжальтесь, я чувствую, вижу, что вы способны сострадать. Вы не зверь, а человек, Хуан, и как мужчина вы должны сделать это для бедной женщины, которая умоляет, просит, молит. Уезжайте, Хуан! Скажите да!

– Я пока не могу ответить.

– Не отвечайте, а уходите. Уходите, пока ночь. Уезжайте на рассвете, а когда взойдет солнце, вы будете уже далеко. Не говорите ничего, не говорите да, если вам больно говорить, но сделайте это, Хуан. Сделайте!

Она встала на колени, протянула руки; затем склонилась и закрыла лицо, она стояла не всхлипывая, а слезы просачивались сквозь пальцы. Хуан мгновение смотрел, и в голове возникла определенная мысль. Он был встревожен, взволнован, чувствовал, что волна странного сострадания начинает переполнять его, словно на минуту он потерял смысл борьбы, в которой слезы бывшей послушницы боролись против его надменности, ревности, злобы и любви.

Он сделал несколько шагов по влажной земле. Дождя прошел, далекий рассвет постепенно брезжил в небесах. Глазами он хотел словно охватить весь пейзаж, разглядев негритенка, который слонялся впустую, позвал:

– Колибри, Колибри!

– Я здесь, хозяин. Все готово. За церковью, за деревьями спрятаны лошади, которые уже мучаются. Пойдемте, хозяин?

– Да, Колибри, пойдем. Прямо сейчас пой… – он прервался, услышав странный приближающийся шум и далекий свист, растерянно стараясь понять: – А? Что это?

– Не знаю, хозяин. Кто-то свистит.

– Сеньор Хуан, сеньор Хуан, – с жаром позвала Ана, но без крика. – Это я, сеньор Хуан, не кричите. Не кричите, потому что рядом охранники.

– Какие охранники?

– Охранники, которых послал сеньор Ренато, чтобы наблюдать; не впускать и не выпускать кого-либо, думаю, вы не сбежите.

– Что ты сказала? Сбегу?

– Так сказал хозяин. Я слышала, что так он сказал сеньору нотариусу. Не хочет, чтобы вы сбежали, потому что утром должны жениться. Ай, Боже мой! Так должны поступать все братья – не отпускать сбегающих женихов. Не представляете бедную женщину, которую оставили взаперти.

– Сторожить, сторожить меня. И кто послал тебя рассказать это?

– Я же сказала, никто. Но я увидела их и подумала: лучше знать, и что можно пройти через окно, это безопасней.

– Какое окно?

– Я не сказала? Ай, Господи, я не сказала вам! У меня голова разрывается на части из-за всех этих страхов и пинка, который мне поддал Баутиста, чтоб изъели его муравьи с ног до головы.

– Ты закончишь, наконец? – Хуан был вне себя от нетерпения.

– Уже заканчиваю, сеньор Хуан. Здесь меня поторапливают все. Сеньора Айме послала меня найти вас, и сказала… Дайте-ка вспомнить… Ах, да! Она сказала, что в отчаянии, потоками льет слезы и больна от такого количества слез…

– Она послала тебя все это мне сообщить?

– Да, сеньор. Это и многое другое, что я уже забыла. Но она и вправду испугана, вы правы, потому что надо видеть, как на нее смотрит сеньор Ренато. Я видела, когда он запирал дверь. Смотрел так, словно потерял голову, а она сильно испугалась и хочет, чтобы вы пришли.

– Чтобы я пришел, куда?

– Вон туда, к маленькому окошку. Она заставила меня вылезти оттуда, видимо потеряв голову, потому что хозяин Ренато запер ее и сказал много страшного. По-моему, если вы не поженитесь, он убьет всех, потому что точно также поступил бы сеньор Франсиско, мир его праху, он бы вправду это выполнил. А сеньора Айме ждет вас через окошко, и сказала… Что если не поговорит с вами этой ночью, то убьет себя.