Через минуту я была уже в моей квартире наедине с Унтером, бессонной ночью и странным смутным беспокойством, оставшимся после Лениного рассказа. Мне никак не удавалось представить, как и обо что можно было удариться в моей кухне, площадью с грузовой лифт так, чтобы вторые сутки не приходить в сознание.

— Завтра схожу в больницу и узнаю у самой потерпевшей, — решила я, уже принимаясь за работу.

Понедельник — день тяжелый, особенно, если ему предшествовала бессонная ночь. Восстановить программное обеспечение и окончить свою конкурсную работу мне удалось только к полудню. Мое гениальное творение немедленно отправилось на суд работодателей, и к четырем часам вечера я была свободна и легка. Вчерашнее беспокойство растаяло под теплыми лучами светила, как и пролетевшая по небу темная тучка. Солнечный, теплый, но еще по-весеннему нежаркий день и чувство выполненного долга делали меня почти счастливой. Поэтому, направляясь в больницу, я была совершенно уверена, что и с Аллочкой уже все в порядке.

Больница встретила меня прохладными, пахнущими дезинфицирующими средствами коридорами, выкрашенными в унылый салатный цвет. По ним сновали врачи и медсестры в белых одеждах, ковыляли больные в старых пижамах и пестрых халатах. Из буфета пахло чем-то несъедобным. От этой прозы жизни мой оптимизм начал потихоньку угасать и к тому времени, когда я, крадучись, добралась до Аллочкиной палаты, и вовсе исчез.

Чистая белая комната, с окнами на улицу, была рассчитана на двоих. На одной кровати неподвижно лежала Аллочка с перевязанной головой и закрытыми глазами, вся утыканная какими-то трубочками, на второй — человек в гипсовом каркасе, напоминающий скульптуру из парка культуры.

— Привет! — сидящая у кровати дочери Лена подняла на меня потемневшие от бессонницы и тревоги глаза.

— Что-то случилось? С Унтером?

— Чшш. Нет. Я просто пришла вас проведать. Как дела?

Давайте, я вам расскажу, — раздался за моей спиной суховатый мужской голос. Я обернулась. Рядом со мной стоял высокий худощавый мужчина средних лет в белом халате. Его холодные серые глаза смотрели на меня сквозь очки с неодобрением.

Пойдемте, — он бесцеремонно и неожиданно крепко взял меня под руку и потащил к выходу. — Здесь находиться нельзя.

Лен, может, тебе что-нибудь принести? — успела я спросить уже за пределами палаты.

— Она вам позвонит. — Он плотно прикрыл за собой дверь. — Что вы хотели узнать?

— А что можно хотеть узнать, когда приходишь проведать больного? — разозлилась я. Почему это приложение к скальпелю разговаривает со мной таким тоном? — Его состояние!

— Его или ее? — холодно уточнил врач. — У нас два пациента в палате.

— Ее. Аллочку Григорьеву.

— Вы ее родственница?

— Нет. Соседка. — Он кивнул.

— Как трогательно. Хорошо, слушайте. У нее тяжелая черепно-мозговая травма. В сознание она еще не приходила. Ее шансы выжить пятьдесят на пятьдесят. Хорошие шансы для такого рода травм. Точнее вам никто не скажет. Все?

— Нет, не все. — Его сухая и официальная интонация меня раздражала. Почему этот человек относится ко мне так, будто это я виновата в том, что случилось с Аллочкой? Хотя, это его проблемы. Я все равно узнаю то, что мучает меня уже второй день. — Скажите, а можно получить такую травму, если просто поскользнуться, упасть на кухне и удариться, например, об угол стола?

Врач внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был внимательным, но уже не враждебным.

— С такой силой? Маловероятно. Хотя, всякое случается. Почему вас так это интересует?

— Просто это произошло на моей кухне.

— Тогда вы сами можете узнать обо что она ударилась. На этом предмете должны быть следы крови и волос.

— Я осмотрела каждый сантиметр кухни. Ничего похожего. А об пол так можно удариться?

— Вряд ли. Для того, чтобы получить такую рану, нужно упасть хотя бы на выступающий достаточно узкий предмет, например, небольшой камень.

— У меня на кухне не мостовая, а линолеум, утепленный и довольно мягкий. — Мой собеседник пожал плечами.

— К сожалению, ничем больше не могу вам помочь. Детективные расследования не мой профиль. Обратитесь в милицию.

— Милиция уже была. Они считают, что это несчастный случай.

— Им виднее. — Он хотел еще что-то добавить, но из ординаторской раздался женский голос:

— Владимир Александрович! Вы свободны?

— Извините, мне надо идти. И, пожалуйста, больше не врывайтесь в реанимационную палату. Ее матери довольно волнений и без вас.

— До свиданья, — не дожидаясь моего ответа, он повернулся ко мне спиной и быстрой деловой походкой пошел по коридору. Уже из дверей ординаторской я услышала, как он отчитывает кого-то за то, что в реанимации посторонние.

— Прощайте, — ответила я неизвестно кому, удивляясь своей внезапной вспышке раздражения. Обычно посторонних я воспринимаю, как окружающую среду, в которой необходимо существовать, а потому никаких эмоций к ним не испытываю. Моего любопытства эскулап не удовлетворил. Скорее наоборот, сомнения забушевали во мне с новой силой.