сучков в одно целое, составления фигурок из частей, а

лишь дорезывал некоторые места для обострения

выразительности фигурки.

«Чувели» произвели на меня большое впечатление.

Напоследок я расспросил хозяина о самом Чувеляеве. Тот

рассказывал очень тепло и сердечно, хотя, вероятно,

родные частенько не принимали всерьез вдохновенную

одержимость и увлечение художника.

Я сфотографировал несколько «чувелей», дружески

распростился с хозяином и его семейством и двинулся в

обратный путь.

Чувеляев не был одинок в своем увлечении. В его

записках, которые мне удалось просмотреть в Егорьевске,

упоминается о некоторых таких же, как он, любителях,

среди которых он особенно отмечает писателя Леонида

Леонова.

Но все-таки не знал Чувеляев, что круг его

единомышленников довольно широк.

Как-то на пароходе мне довелось познакомиться с

одним инженером. Он был охотником и постоянно

проводил лето на Оке. Увидев, что я с жадностью, даже на

расстоянии, рассматриваю выброшенные волной на берег

разнообразные сплетения древесных корней, пней и

прочего «сырья», он дружелюбно заметил:

— И вы тоже? У меня брат давно «болен

корешками».

Я заинтересовался и по приезде в Москву

познакомился с его братом, Николаем Николаевичем Черниковым,

который страстно всю жизнь любил искусство.

Заниматься скульптурой из корней он стал не так давно. Но

коллекция его очень интересна. Прием его работы сильно

отличался и от чувеляевского и от моего.

Николая Николаевича привлекали преимущественно

живописные и декоративные качества материала дерева.

Мне очень понравились его изобретательные и

оригинальные скульптуры — преимущественно головы сказочных, а

иногда и литературных героев. Среди них особенно

интересны голова «Лешего» из березового наплыва,

«Кикимора», «Актер», «Васко да Гама», «Пьеро».

Однажды в Детгизе я встретил художника Евгения

Рачёва. Разговорились о том о сем.

— Да!.. — воскликнул Рачёв. — Ты, говорят, уже

давно увлекаешься корешками? Этим летом я тоже

попробовал... Преувлекательное дело! «Заболел», ей-богу

«заболел»! И, как всегда это бывает, за одной фигуркой

другая, а там и пошло!

— Это меня радует.

Пусть растет, распространяется такая прекрасная «болезнь», но я тебе в ней

не соболезную, а сорадуюсь. У меня уже набралась порядочная

коллекция. И с каждой новой удачной вещью хочется понять одно любопытное

явление: фигурки из корней кажутся более выразительными и даже по ощущению

живыми, чем аналогичный добросовестный рисунок с

натуры.

— Вот-вот! — оживленно ответил Рачёв. — Это же самое приходило на ум и

мне: какие-то свойства фигурок из корней создают

впечатление необыкновенной их жизненности. Ведь, казалось бы, и пропорции в

них часто нарушены, ну и цвет, конечно, не тот, и все- таки...

— В том-то и дело,— перебил я. — Видимо, зрителя волнует

преимущественно образность, острота характера изображения.

И это все, по-видимому, в искусстве важнее точности.

Но этот сложный вопрос требует длительного

обсуждения. Восточная

— Алексей, давай друг другу покажем свои корешки!

Ведь дело-то больно занятное.

— Да, это просто необходимо, — подхватил я...

Время шло. Как обычно, дела оттягивали встречу, но

все-таки показ совершился: Рачёв выставил свои фигурки

на персональной выставке иллюстраций, я экспонировал

часть своей коллекции на четвертой академической

выставке, а «Дон-Кихота» — на юбилейной выставке к

40-летию советской власти.

Стоя у витрины с моими фигурками, художник

Аркадий Пластов, с интересом разглядывая их, заметил:

— Мы с сыном Николаем в Прислонихе тоже любим

заниматься этим. У нас уже порядком набралось