В комнате Немо было пусто. По-прежнему. Понимая, что сойдет с ума, если немедленно не разыщет хоть кого-то живого, кто сможет нарушить этот бредовый кошмар на яву, он вломился к Лису, цепляясь за стоящие посреди комнаты тумбочки. Одна распахнулась от удара. Прямо на ноги Пакости посыпались карандашные огрызки, и – о чудо!- на первый взгляд просто сваленные в кучу подушки и одеяла на сдвинутых кроватях сонно заворчали.

– Лис, Лисеныш…- от напряжения у Пакости сел голос. – Лис, это я. Вылезай.

Лисья берлога походила в полумраке на неудачно построенный вигвам или на муравьиную кучу. Он наугад запустил мокрую руку в глубину этой кучи и ухватил за теплую костлявую пятку, потянул на себя.

Куча оглушительно чихнула, пятка брыкнула его и пропала. Из самого центра берлоги, разбрасывая подушки и одеяла, медленно поднялась лохматая макушка. Сонные-сонные глаза – это было видно даже в полумраке, непонимающе заморгали.

– Мама еще не вышла на небо и Лис хочет спать… - глухо сообщил Лис, потирая кулаками глаза.

– Да там туман такой, что мама твоя может сегодня и не выйдет, - буркнул Пакость, сердитый на то, что не придумал повод, по которому растолкал Лиса. Просто хотелось его сейчас рядом. Теплового, живого, странного.

В этой спальне, такой же холодной и пустой, как и все остальные, было неожиданно спокойно и уютно. Страх остался за порогом. От вида сонной Лисьей головы ему самому отчаянно захотелось зевать, а еще лучше – завалиться на соседнюю кровать дрыхнуть.

Груда снова зашевелилась. Лис поднялся на колени, выдвигаясь больше из своего логова. Показались покрытые веснушками плечи, испещренные ими же ключицы и грудь.

– О-о-о-о, - непонятно по какому поводу протянул художник, смотря на Пакость абсолютно расфокусированным взглядом.
– О-о-о-о-о. Лис сейчас встает…

Что он там увидел, Пакость не спросил. А даже если бы спросил – не понял бы ничего в этих Лисовых «кружочках», «пятнышках», «полосочках». Рыжий без вопросов выбрался из постели и сопя принялся одеваться. За это его понимание, и плевать на чем основанное, Пакость готов ему Луну с неба достать.

Вот только пристроить Луну в этой комнатушке было сложновато, и Пакость решил начать с малого. Присев, собрал рассыпанные им же карандаши и аккуратно запер в тумбочку.

– Пошли на кухню, Лисеныш, - предложил он, пока рыжий искал кроссовки и в пол голоса уговаривал их больше не теряться, а шнурки не развязываться. Это чудаковатое бормотание успокаивало вместо того, чтоб раздражать.

– Пошли, а? Я тебе чай сделаю. Большую чашку. И яичницу поджарю, хочешь? И большой кусок хлеба с маслом дам. Согласен? Пошли только?

Лис выглянул из-под кровати, прижимая кроссовок к груди так, как держат любимого кота, и просиял улыбкой.

– Лис согласен! Лис пойдет!

***

– Немо не пропала.

Синий цветок газовой горелки лизал темное дно чайника. От раскрытой духовки с темнеющим синим огненным «П» в пасти слегка пахло газом, зато шло такое необходимое сейчас тепло. Электрическим светом лампочки Пакость прогнал из кухни прочь сырой полумрак, а вместе с ним и остатки своих страхов.

– Немо спит со Спящей в комнате, - Лис сидел на стуле, протянув к духовке ноги и руки. Его футболка медленно высыхала после короткого холодного дождика, напавшего на них в предрассветной мгле по дороге сюда.

– Они, наверное, кого-то испугались, - беспечно добавил он.
– Наверное, того, кто смотрит с потолка…

Нож соскочил с кирпичика хлеба и полоснул Пакость по пальцу. Он торопливо прижал ранку к губам, собирая кровь, и неуверенно возвел глаза к потолку - пятна и паутина, ничего особенного. В «Ец» все потолки были практически одинаковые.

Спокойный тон Лиса никак не успокоил заколотившееся в груди сердце. Что он еще узнает б этом месте?

– Кого-кого? – спросил Пакость, глотая разбавленную кровью слюну. Его одежда тоже только начала подсыхать.

– Лис не знает, как его зовут. Он просто висит на потолке над кроватью и смотрит. Лис его один раз видел.

– И стучит?

Лицо Лиса удивленно вытянулось. Рыжие ресницы захлопали крыльями потревоженной бабочки.

– Нет, не стучит. Лису не стучал. А тебе стучал?

– Нет.

Нож вонзился в черствеющий хлеб, ломая корку и рассекая мякиш. На изрезанную исцарапанную столешницу посыпались крошки. В напряженном молчании Пакость отрезал пару толстых ломтей и начал намазывать на них замерзшее масло.