Я поднимаюсь вдоль стены, вцепившись руками в подоконник, словно вьюн. Медленно выглядываю в окно и вижу, что я нахожусь на первом этаже. Передо мной ночная улица: деревья и кусты слабо освещены лунным светом, сквозь мертвую тишину доносятся издалека потусторонние странные звуки ударов, мне кажется, что где-то за забором строят виселицу, и кто-то, может быть даже я, взойдет на рассвете под ритм тамтамов на деревянный эшафот. Поэтому надо бежать. Бежать из этого дома, бежать подальше от быка и от виселицы, от всех страхов и странностей, преследующих меня здесь. До земли не больше полутора метров — надо только решиться на мгновенный рывок, чтобы бык-Зевс не успел прыгнуть и пронзить меня своими ужасными рогами. Воображение дорисовывает печальную картину — мой труп, лежащий в луже крови, кишки, вываленные наружу, растоптанный череп и мозги… меня начинает тошнить. Сдержать позывы рвоты не удается и я блюю на подушки.

Рвота очень необычная — это жидкость, которая почему-то слегка светится и очень напоминает ртуть. Едва я заканчиваю блевать, как сразу же запрыгиваю на подоконник и прыгаю вниз. Удержаться на ногах не получается, я заваливаюсь на бок и откатываюсь к кустам, где замираю в ожидании и смотрю на окно. Никого нет. Я еще какое-то время лежу, прислушиваясь к шорохам и звукам, но кроме ритмичного стука, который теперь стал более отчетливым, ничего не слышно. Цветочный запах бьет в ноздри; я поднимаю голову и вижу над головой то ли розы, то ли гвоздики. Пытаюсь вспомнить, что со мной было и как я сюда попал, но кроме ослепительных вспышек и грустного лица Че Гевары ничего в памяти нет. Откуда взялся бородач Эрнесто и почему он был грустным — тоже не помню. Но больше всего меня волновало не место, а время. Сколько времени прошло? Час? День? Год? И вообще, прошло ли это время или оно остановилось, а двигался только я?

Я проползаю между кустов и упираюсь в высокий деревянный забор. Куда, куда ползти теперь? Направо сто шагов, если прохода нет, то налево двести? А потом опять направо, триста? А если забор идет по кругу? Я встаю в полный рост. Он высокий, этот барьер между внутренним и внешним миром загадочного дома с цветами и быком. Мне он доходит до подбородка, в былые времена я брал такую высоту, даже не касаясь ногами барьера. Сейчас же я неловко забираюсь на него и тяжело переваливаюсь, словно мешок с дерьмом. Да, да, мешок, накачанный качественным дорогим дерьмом. Мне становится смешно, я хихикаю и иду прочь от забора в темноту.

Через несколько шагов я делаю вывод, что неуклонно приближаюсь к месту, где возникают эти странные удары, уже совсем не похожие на удары молотка. Будто ацтеки, сидя в подземельях храма, бьют в тамтамы, совершая свои ритуалы, посвященные Великому Джа и другим своим богам.

К звукам добавляются новые — нечто, похожее на бормотание. Сделав еще несколько шагов, я понимаю, что это и есть бормотание. Вижу и того, кто бормочет — человек, сидящий в кресле-качалке под большим раскидистым деревом. Возле его лица мелькает ярко-красный огонек сигареты, бормотание исчезает в тот момент, когда огонек разгорается сильнее, чем обычно. Но вот звуки ударов издает не он, а другой — его я вижу, когда подхожу еще на несколько шагов и созерцаю картину в целом и в деталях.

Бритоголовый парень в спортивном костюме уссердно лупит мешок с чем-то сыпучим, подвешенный на дереве. Под соседним деревом, действительно на кресле-качалке, сидит, закутавшись в какой-то плед, мужчина с длинными волосами. Когда он затягивается, лицо становится видно более ясно и я, глядя на него, сначала думаю, что это маска и лишь потом догадываюсь, что это старик с лицом, исполосованным морщинами. Никогда не видел столько морщин; сколько же ему лет?

— … от негров одни неприятности. — говорит дед и глубоко затягивается. — Я знал нескольких ниггеров, они кроме наркотиков, идиотских танцев и СПИДа ничего не могли дать человечеству. Зато майки надевают навыпуск, бейсболки носят задом наперед, а, чтобы поздороваться с ними, надо выучить целую кучу каких-то акробатических прихлопов и взмахов. Бей, Ромка, бей ниггера. В душу его, собаку, в печень, в челюсть. Чтобы правильно носил кепку, чтобы майку заправлял…

И Ромка бьет. Груша тяжелая, но удары сильные, шатается даже дерево, возле которого я внезапно замечаю инвалидное кресло, почти такое же, как у Мишки. Зачем оно здесь? Или его нет? Я теряюсь в догадках, а старик продолжает говорить:

— …китайцы, японцы, корейцы… они тоже мерзавцы. Ходят в отутюженых костюмчиках, в накрахмаленных рубашках, улыбаются всем… А домой приходят, сразу кимоно на себя натягивают, суки двуличные. Так ладно кимоно, им этого мало, они еще черными поясами перепоясываются! Черным по белому! Кугутство! Бей их. Бей! Разбивай их дурные головы!

Парень устал, он еле стоит на ногах, но бьет по груше, не останавливаясь и не снижая темпа.

— Армяне, азербайджанцы, грузины, чечены… Хуже их нет. У них стандартная одежда — спортивные штаны и туфли. Никто, кроме них не додумался туфли под спортивный костюм надевать. И кепки-аэродромы носят в дополнение ко всему. Если такого встретишь — сразу бей, не думай! Бей их, Ромка, бей в их горбатые носы, пробивай их волосатые груди…

Последняя фраза вызывает у меня совершенно иную ассоциацию и я прыскаю. Прекращаются удары, умолкает старик и над нами нависает грозная тишина.

Парень делает шаг в мою сторону, а дед поворачивается и смотрит на меня:

— Ты кто такой?

— Я? — глупо спрашиваю я.

— Нет, он! — кивает старик в сторону парня.

— Ромка. — отвечаю я.

— Ты что, больной? — интересуется старик, а парень делает еще шаг.

— Кажется, да. — говорю я. Мне и вправду нехорошо.

— Тебя подлечить? — старик отбрасывает в сторону окурок. Ромка провожает его взглядом и делает еще два шага.

Я сглатываю набежавшую слюну и быстро говорю: