Он выиграл, выиграл – но странным образом это не принесло ему облегчения, наоборот, придавило к земле многотонным грузом какой-то космической кары. Или кармы. Черт его разберет.

Вообще, Пашке часто снился апокалипсис – в разных видах и формах. Парадоксальным образом к кошмарам эти яркие, удивительно реалистичные сны никогда не относились, хотя картинки транслировали ужасные. То это был классический зомби-апокалипсис, то – восстание машин, то – инопланетное нашествие; впрочем, антураж всегда выходил похожий: Пашка где-то скрывался, прятался с отрядом других уцелевших в тоннелях, в заброшенных домах, в канализации, в опустошенном гипермаркете, шел куда-то по густому лесу, неся на плече оружие, похожее на снайперскую винтовку… Хотя в жизни он, конечно, в глаза не видел никаких винтовок, а уж о снайперской стрельбе и помышлять не мог – с его-то неважной координацией и никаким глазомером. И с периодическими паническими атаками – да вот посмотрите на него хоть сейчас!

Но в этих снах паника отступала, отступали все страхи, и Пашку охватывало чувство поразительной, абсолютной, бескрайней свободы. Больше было нечего терять, привычные законы бытия не действовали, не существовало прежних нужд и ограничений, налицо была только одна ценность – жизнь, и за нее можно было бороться любыми способами. Больше не существовало ложных авторитетов, и кучка глупых правил, которые кто-то придумал, чтобы поддерживать какой-то там общественный строй, рассыпалась в прах – туда ей и дорога.

Снились ему выжженные прямоугольники на рыжей земле, черные пустыри, освещаемые невероятным осенним солнцем – таким янтарным, таким лучезарным, что, казалось, сам воздух был сделан из света. И часто, очень часто, он видел в этом отряде, рядом с собой, одного и того же чувака – заросшего по самые глаза многонедельной щетиной, в кожаной куртке и белой майке, с резкими скулами и мрачным взглядом, с кобурами крест-накрест, да и вообще увешанного оружием, как новогодняя елка игрушками. Как его звали, все время ускользало из памяти при пробуждении, да и лицо стиралось, оставались только общие черты. Парень этот, несомненно, был командиром их маленького отряда. И еще – мелькнуло в паре снов странное: что отросли у командира вдруг длинные белые клыки. У него и так-то зубы были белые, хищные, когда лыбился – не по себе становилось, а тут внезапно еще удлинялись и заострялись, прямо как у…

О, черт. Вот черт же! О нет…

Пашка внезапно понял, как у кого.

Но что же все это значило?

Самым главным было то, что рядом с этим клыкастым Пашка чувствовал себя удивительно защищенным. Спокойным. Как будто бы его присутствие автоматически гарантировало его, Пашкину, сохранность и безопасность. Да даже не в этом было дело – просто было спокойно, и все. Никакого страха смерти. Никаких сомнений в успехе операции. Просто: делай, что должен, и будь, что будет. Вот как ощущал себя Пашка рядом с этим… этим… нет, пока он не хотел его так называть.

С отцом он, кстати, себя защищенным не чувствовал, нет, все наоборот. О, он отлично знал, что отец у него крут, как горы, и не сомневался, что тот сможет постоять за себя, но все равно переживал – и ощущал потребность защитить. Это была ответственность за другого человека, она лишала свободы, отягощала чувством вины, боязнью совершить ошибку, за которую пришлось бы платить не только своей, но и чужой жизнью.

Пашка всю жизнь чувствовал ответственность за родителей. Сначала он для матери выступал спасительной жилеткой и был вынужден разбираться в ее полной нетривиальных сюжетов жизни; потом, перейдя по какой-то нелепой эстафете к отцу, он начал о нем заботиться. В каком-то смысле побыть ребенком без всяких забот ему так и не удалось. Безмятежное детство? Нет, не слышал.

А теперь он чувствовал себя ужасно виноватым, став средством для шантажа в руках Корвуса из-за собственной дурости. Это высасывало энергию и усиливало невротизм.

Он сидел в «Старбаксе» еще часа полтора, и надежда на то, что хоть что-нибудь произойдет, таяла в нем с каждой минутой. Видимо, нун иногда давал сбои. Что-то глючило в его странном древнем механизме, а, может быть, просто Пашка был не такой игрок – да и с чего он взял, что может влиять на ткань реальности? Геомант выискался. Лузер ты, Крымский, вот ты кто.

Дождь кончился, асфальт быстро высох, потеплело, и на секунду показалось, что снова наступило лето, ведь даже деревья местами еще стояли зеленые, только вот солнце быстрее, чем обычно, начинало клониться к горизонту. Пашка до мурашек любил летние закаты, они добавляли любому обычному дню оттенок какой-то нереальности – как раз апокалиптической нереальности, но в центре на заходящее солнце было сложно смотреть – и Пашка снова нырнул в метро, поехал на ВДНХ, туда, где было видно небо, где оно еще оставалось высоким.

Когда он подошел к главному входу, знаменитая арка ворот уже отсвечивала оранжевым от закатных лучей, и волосы гуляющих, волосы скейтеров и роллеров, которые здесь всегда кучковались, – отливали рыжиной.

Пашка вдыхал прохладный воздух, слушал приглушенный гомон разношерстных компаний то тут, то там, и постепенно успокаивался. Он просто шагал и шагал вдоль какой-то бесконечной клумбы по почти пустой широкой аллее, сгорбившись и накинув на голову капюшон, стремясь укрыться от любой силы, что наблюдала за ним, – а та, он был уверен, наблюдала непрерывно.