Монахи и уголовники, братия и братва. Вот оно как обернулось-то. С распальцовками и понятиями войти в двадцать второй век?

– Миксы - этому подтверждение, - азартно продолжал Гарт.
– Взять так называемого Накира. Мы оттуда извлекли то, чего здесь никогда не было. Мы нащупали этот микс и вытащили его на голую базу. Почему бы не вытащить с того света личность покойного? Задача - ее там обнаружить, найти. Нужен хороший ходок.

Или заклинания. А также столоверчение, некромантия, камлание, Чичиков.

– А если он не пойдет?
– спросил я.

– Вытащим, - сказал Гарт.
– Может, иные только того и ждут. Кто-то дело всей жизни не успел завершить, кто-то просто женщин не долюбил. Кто-то мечтает взять реванш или кого-то убить - полно таких. Кому-то надо что-то поправить, к лучшему изменить. Надо вынудить такого себя проявить. Соблазнить для этой жизни. Возмутить, обидеть, заинтересовать. Заставить выделиться в белом шуме. Довести, например, до Бориса, что Светка ему, мертвому, с Виктором изменяет. Итак, он выделяется на сплошном фоне, тут его каюр - хвать. Совершает микс, который и фиксируется на базе. В общем, пока - микс. А там видно будет.

Собственно, он сам являл собой образец микса: Гартамонов + Вавака. Я пока продолжу его Гартамоновым называть, хотя Коровиным вернее будет.

– Вот тут-то вы мне и нужны, - продолжал микс.
– Я не настолько ловок. И понял, что, Накир, к сожалению, не наследовал ваш дар. Представьте, что тело - действительная, а душа - мнимая часть микрокосма. Но вот наше тело мрёт, - он так и сказал, - и мы целиком переходим в мнимое поле, в бестелесное. И в нем, без тела, без органов, обитает душа. Это поле - неисчерпаемый резерв бытия. Там вся тусовка - Пушкин, Наполеон. Мы просто извлекаем его издалека и размещаем поближе.

Джус переводил с Гарта на меня и обратно изумленный взгляд, но пока что помалкивал. Его вид охладил меня. В самом деле, что за сказки про чудо-юдоль?

– При условии, конечно, что это мнимое поле - есть, - сказал я.
– И потом, вы забыли про вирусы.

– Для этого есть карантин, санитарный кордон.

– А могут и не только вирусы хлынуть, а совсем неведомо что. И вообще, могут быть непредвиденные последствия.

– Попробуем одного. А вдруг пойдет? Воскресить свое былое окружение: родных, друзей, единомышленников, врагов, любовниц! Вернуть их в мир очевидностей, в Евклидов мир! Воздвигнуть - дружины! Хоры!

Уж на что я бывший фантаст, но такое! Хотя попытки воскресить прошлое неоднократно предпринимал. Разумеется, на бумаге.

А если еще, как он вообразил, из них миксов настряпать? Это же армия преданнейших тебе солдат.

– Чтоты-чтоты-чтоты!
– воскликнул Джус.

– На этом, пожалуй, поставим сегодня точку, - сказал Гарт.

Но точка обернулась незапланированной запятой. И он, безо всякого понукания с моей стороны еще полчаса с энтузиазмом рассуждал о том, как по отношению к предкам это будет нравственно и учтиво. Странно для такого пунктуалиста, хранителя времени. Не иначе был очень заинтересован во мне.

Я вспомнил мнение Мункара о послесмертии, скептическое, но от этого не менее убедительное. Человек умер, а эхо осталось. Сидит там бедное чье-то эго, эхо - в беспросветности, безысходности. Так что вытащить его оттуда - нравственно и этично, и это есть наш единственный и непременный долг.

А может, мы там не просто продолжаем существовать, но и действовать (по-своему, конечно) в поле коллективного бессознательного. Но вот вынутый с того света, давно умерший, но воскрешенный - вспомнит ли потустороннее?

– В конце концов, это наш долг. Общее Дело. Знаете, только жгучее желание сохранить любимых заставит толково решить вопрос воскресения. Любовь и сострадание спасет мир. Представьте, Пушкин, чье тело давно рассредоточилось по телу земли...

Тут распахнулась дверь, и затравленный Викторовичем Пушкин влетел в Зеленую Комнату. Хотя затравленным выглядел скорей уж Викторович, красный, одышливый, потный, следовавший за ним.

– Как хотите, но я науку на уши поставлю, но своего добьюсь. Этот мир не имеет значения без умерших. Либо будет по-моему, либо не будет никак. Или найдут мой хладный труп, или найдут труп этого хладного мира, - заключил Гарт.
– Я вас более не задерживаю.

Мы с Джусом немедленно удалились. У дверей я оглянулся: беглец, взятый в корсет, уже окаменел, как памятник покойному Пушкину.

Кстати, какие дела у Ваваки с Каспаром? Забыл спросить.

– Ишь, какой инженер, - только и сказал Джус, как только мы остались одни. Нам обоим нужно было время, чтоб разобраться со всем этим безумием.

– Вряд ли он сам занимается генженерией, - сказал я.
– Скорее всего, использует подвластный ему аппарат.

Теперь, когда рядом не было Гарта, а был скептический уравновешенный Джус, идея об извлечении, восстании во плоти успевших, стала казаться мне еще более фантастической. Причем из разряда фэнтези, а не твёрдой НФ. Я даже недоумевал, как ему удалось обмануть мое чувство юмора.