Язык вдруг сделался толст, словно сельдь во рту, которая к тому же протухла. И не повиновался мне, хотя вопросы были. Их становилось все больше.

– Не дрейфь, брат. Человеком движет тайная страсть к миру иному. Вместе пойдем, что нам в телесной тесности? Я могу и один, да что-то без друзей скучно. Каюром буду тебе, чичероне по черному. Реальная представа с эскортом, а не гоп-скачок на дурнячка.

– Эй, экстремалы! Вы там живы еще?
– подал голос пилот в свои микрофоны.
– У меня тут лампочка горит. Что с дверями?

– Не отвлекайся на нас!
– отозвался Каспар, хотя пилот его, скорее всего, не слышал.
– Меж собой мы разберемся. Покуда эта твоя фанера до Парижу летит.

Между делом и трепом он вскрыл еще одну ампулу и наполнил ее содержимым тот же шприц.

– Я и себе - видал? Внутримышечно. Ради тебя радею... Что движет мной? Коварство? Иль любовь? Да сам не знаю... Я как тот истопник, который вместо того, чтобы подкинуть дров, сам в очаг бросился.... Этим ширевом, брат Торопецкий, открывается виза вниз. Туристическая, по аду - Вергилий, помнишь? И пойдем, и пойдем... Сквозь термы и тернии, сквозь жар обжигающий и шипы... Сбросив одежду и тени плотные, обнажившись от кож... Как тебе пыточка?

Он бросил шприц на пол, наступил на него, как бы показывая, что дело касается только нас двоих и никого третьего в нашем предприятии не предвидится.

– Я тебе говорил про дежа вю? Прошлое, которое вдруг есть настоящее с предвосхищеньем грядущего в общих чертах. Дальше больше и хлеще будет. Вечность, в которой время: прошлое - настоящее - будущее - единой империей... Там чудеса! Там йети бродят! Газонокосильщики с косами стоят! И тишина! Впрочем, сам с минуты на минуту увидишь всё.
– Он внезапно сел у левого борта, словно у него подкосились ноги, как это только что было со мной. Однако ни дара речи, ни подвижности он не потерял. Очевидно, drug притормаживал, а то и совсем отменял некоторые фармакологические воздействия "клемантинки".

Он немного очухался, а потом сказал:

– Это с моей подачи тебя монах застрелил. Я и сам вслед за тобой бросился - посредством того же снайпера. Так сказать, посмертно последовал за тобой, да разминулись, не нашел я тебя в нетях. Потерял в белом шуме твою волну, да и сам потерялся. Так что этот трип будет повторный. А если надо, будут еще и еще - до последнего сдоха... У нас, брат, туры только туда. Не знаю, как ты обратно выберешься.

Эти всполохи откровений или безумия мне казались предвестием чего-то непоправимого. Гораздо более ужасающего, чем полное небытие. Я едва не сорвался в панику.

– С возрастом расстояния становятся меньше. Греческая философия случилась будто вчера. ... Земля становится слишком мала... Меньше стократ, чем в эпоху праздной античности, - вновь забормотали в нем философические колеса.
– А жизнь кончается мягким знаком, так же, как смерть... Тусклое существование в своей пещере... Тело - темница души. Кто это сказал? Платон? Или пилот? Или пилот - это и есть Платон, крепко подсевший на идею о метемпсихозе?

– Двери, сука, закройте, - кстати напомнил о себе пилот.

– Ты на нас не отвлекайся, Платоша. Пилотируй знай. Тебе еще лететь и лететь. А мы выходим. Каждый сам себе самолет. Отныне. Тело тяжкое...
– Он ухватил меня подмышки и, кряхтя, потащил к двери.
– Тесно жить, покинем клеть//Будем в небо улететь, - бормотал он между делом.

"Хармс", - машинально отметил я.

– Зачеркните нас к чертовой матери. Вычеркните из списка живых. Сменим режим, Андрюша. Царство плоти и похоти - на царство духа. Покидаю без сожаления этот космический комикс. Слышишь грохот? Чуешь запахи? Это, брат, черти тужатся, испражняя жизнь.

Что-то и впрямь громыхнуло справа по курсу. Возможно, там начиналась гроза.

– Не дрейфь, Андрюша! Как сладко умирать! Гоголь! Предсмертное! Николай Васильевич! Единственный реалист среди наших фантастических толстоевских! Последовательнейший реалист!

Моя голова была уже за бортом.

– Лучше нет красоты, чем упасть с высоты!
– кричал Каспар.
– Это моя любимая смерть!

Внизу громоздились какие-то камни. Такие полеты летальны для тел.

– Шишли! Мышли! Взяли! Вышли!

Он перевалил меня через борт и вывалился вослед, держа меня за одежду.

– Твою мать...ать...ать!
– достигли моих ушей последние вопли пилота, хотя по всем законам акустики не могли, не смели достичь.

Каспар крепко прижался ко мне.

02 ВЫХОД

То ли ветер свистел, то ли я или кто-то рядом вопил, сопровождая наше стремительное паденье. Оно внезапно оборвалось, как будто кто-то меня за ворот поймал. Однако звук не исчез, но характер его изменился, он болтался, как камни в пустой башке, резонируя гулом. Мне удалось уловить в этом гуле какой-то ритм, разложить на привычные звуки, составить в слова.