«Я п-перейду заниматься к Т-татьяне»,— сказал Виталик.

Я молчала.

«Сходим после уроков, навестим его?» — неожиданно предложил Виталик.

Мы шли вдоль каштановой аллеи. Мягкое солнце бабьего лета светило сквозь позолоченные кроны. Под ногами валялись треснувшие «ёжики» с орехами внутри. Я еле удержалась, чтоб не начать их собирать. Так просто, без цели набрать их в карманы пальто и портфель. На крыльце «бурсы» (шахтёрское ПТУ № 9) стояли «бурсаки», курили, кричали что-то грубое и весёлое одновременно. Виталик тоже принялся рассказывать что-то весёлое, похохатывая. Даже не верилось, что в такой солнечной жизни бывают серьёзные несчастья.

В отделении хирургии мы спросили у медсестры, в какой палате Родионов, и затоптались в нерешительности. Сильно пахло больницей. Стены, грубо выкрашенные бледно-голубой масляной краской, навевали уныние. К холодильнику у поста подходили пациенты в одинаковых застиранных синих халатах и полосатых штанах. Какой-то дядечка вынул из пасти холодильника банку с чем-то вроде супа, спросил, к кому мы, и взялся проводить, расспрашивая по дороге о погоде. Он толкнул дверь, в палате все замолчали и уставились на нас. Я поискала глазами Родионова.

Укрытый белой простынёй до подбородка, он большой глыбой лежал на кровати и бессмысленно рассматривал потолок. Ещё больше, чем когда-либо, напомнил мне Голову в Тронном зале Изумрудного города.

«Учитель, к вам пришли ученики!» Слова дядечки из-за тишины прозвучали слишком уж торжественно. Родионов перевёл на нас глаза, лицо постепенно оживилось, губы зашевелились. Но он ничего не сказал. Виталик нашёлся первым, бойко заговорил о школе.

«Больше решайте»,— наконец услышали мы Родионова и дружно закивали. Засобирались уходить. «Я не знаю, когда меня выпишут. Обратитесь к другому репетитору»,— прозвучало нам вслед.

У меня комок застрял в горле, а потом прорвало: «Я подожду! Буду решать Сканави и ждать вас!» Виталик дёрнул меня за руку.

У дверей я обернулась. «Голова» с тоской рассматривала потолок. Дома я рассказала маме, что навещала Родионова и хочу дождаться, пока его выпишут. «А что, его уже прооперировали?» — участливо спросила она. Я не знала. Я побоялась рассматривать простыню, не отводила глаз от его лица.

Жизнь шла своим чередом: в школе началась «Зарница». Русик накопал статей про биокруг и загорелся его смастерить. Я тоже. Штука простая, якобы подтверждающая наличие биополя. Биополя! Родионова всё ещё держали в больнице. Звонить его жене я стеснялась.

Как-то ко мне подошёл Виталик и опять позвал заниматься к Татьяне. Мол, компания там собралась интересная, сама Татьяна не против, если я присоединюсь. И ребята зовут. Я отказалась.

Потом сама Татьяна встретила меня в коридоре и предложила перейти к ней. Я молча потрясла головой. Татьяна посмотрела на меня своими проницательными голубыми глазами, внятно сказала: «Родионов в больнице. Никто не знает, когда он поправится. Давай я тебя подготовлю». Подождала. Пожала плечами и отстала от меня.

Школа играла в «Зарницу». Ежегодное мероприятие. Целый месяц каждый класс назывался отрядом, назначались командиры и комиссары. Все ходили в зелёных рубашках и галстуках, что для девочек было разнообразием после надоевшей школьной формы. Только вот отдавать приказы, рапортовать, маршировать нам в десятом классе казалось несолидно. К апофеозу «Зарницы», её кульминации — смотру строя и песни — надо было выбрать песню и пройти с нею в спортзале перед комиссией, состоящей из Щуки, комсорга школы и военрука. Подавляющее большинство классов не заморачивалось и пело «Белая армия, чёрный барон».

Наш класс собрался обсудить песню. Вместо того чтоб быстренько одобрить «Барона», готовящего царский трон, в то время как Красная армия всех сильней, мы начали дружно возмущаться. «Почему мы, как первоклашки, должны участвовать в этом балагане?» — «Мало того, что целый месяц играем в войнушку, так ещё и оставайся после уроков, репетируй!» — «Нам что, делать больше нечего?»

«А что, если спеть что-нибудь, гм, нескучное?» — предложил Генка.

Мысль поняли, стали наперебой предлагать варианты. Смеялись. Оглянулись на Виталика — командира отряда, но он хохотал больше всех над задумкой.

Никогда ещё ни один класс так старательно не оттачивал строевое мастерство, как мы в том году.

Перед смотром ко мне домой заглянул Андрюха. Рассказал, сияя: «Только никому! Щука нагрянула с облавой в туалет, всех засекла, а меня обнюхивает, карманы велела вывернуть — ничего! Доказательств нету!» Да, принюхивающаяся Щука — это зрелище. «И что ты сделал с сигаретой?» — поинтересовалась я. «Заранее подпорол эмблему на рукаве школьной формы и сунул туда окурок». Мне не хотелось оставаться в долгу. Я похвасталась, чт'o наш класс готовит на смотр строя и песни. Андрюха ахнул. Его геройство померкло в его глазах. Он забормотал, что какая жалость — не его класс додумался до такого. «Но как же Виталик? Ему военрук такую характеристику в танковое училище накатает после этого — мало не покажется!»