– На земле есть места, где темно, – ответила Брид, – его лучи не достают туда. Я способна сплести заклятия, которые сокроют Свирель в таких местах, и твои рабы ни когда ее не добудут.

– Рабы, – повторил Талоркан со смехом, встретив взгляд Брид и не моргнув. Что-то в нем казалось Каспару холодным и не вызывающим доверия.

– Молчи, Талоркан. – Нуйн зажглась гневом, и воздух вокруг нее задрожал. – Я больше не намерена спорить посреди леса. Отведи этих троих во дворец; когда у меня выдастся свободное время, я решу, что с ними делать. А Круг будет заседать в совете.

Леди Нуйн поднялась в воздух и расправила крылья. Похожие на стекло паутинки преобразились в мягкое оперение вроде лебединого, хоть и столь же прозрачное, как прежде. Остальные двенадцать членов Круга полетели следом за нею. У Талоркана, видимо, крыльев не было. Он призвал два десятка других лесничих, одетых похоже на него, но не так бросавшихся в глаза.

Каспар заметил, что Брид смотрит на старшего лесничего чуть дольше, чем можно было ожидать. Та перехватила его взгляд и возмутилась:

– Ты что теперь, моя совесть?

– Ты на него пялишься! – воскликнул Каспар.

– Ты тоже, – ответила Брид. – И что с того?

– Я – по-другому. А ты обручена с Халем. – Чувства у Каспара возобладали над разумом. – Тебе нельзя так смотреть на других мужчин.

Брид рассмеялась, но ответила с прохладцей:

– Это не мужчина, а существо из Ри-Эрриш. Ему нет места на земле, и блаженство Аннуина ему недоступно. Я просто думала о том, как печально должно быть находиться вне круговорота жизни.

– Хочешь сказать, они бессмертны? – удивился Каспар.

– Конечно. Но я не могу придумать ничего хуже, чем никогда не рождаться и никогда не умирать… А ты кто такой, чтобы следить за моим поведением? Ты, постоянно домогающийся невесты своего родича?

Каспар подавленно отвернулся. Прежде Брид никогда не говорила о его любви. Все эти годы они оставались друзьями, и оба делали вид, что никакой проблемы не существует. Брид наконец произнесла слова правды, горькой правды. Он не знал, как теперь сможет посмотреть ей в глаза. Находиться в Ри-Эрриш было больно, все чувства здесь выступали на поверхность.

– Так и должно быть, – сказала Брид. – Ри-Эрриш – край честности, где нельзя спрятаться от самого себя. Каждый должен встретиться с правдой о своей жизни, чтобы очиститься, освободиться и следовать дальше, в Аннуин.

– Я не хочу в Аннуин, я хочу жить, я хочу… – у Каспара перехватило горло.

Лесничие, вооруженные копьями с серебряными наконечниками и короткими охотничьими луками, сомкнули ряды. Они были так уверены в своем превосходстве, что даже не стали забирать у Каспара нож.

Талоркан поклонился Брид.

– Мы можем причинить вам значительную боль. Вам будет проще самим сделать, как приказано, и проследовать к Высокому Кругу.

– Ведите нас, – кивнула та.

– Брид, не надо, – попросил Папоротник. – Пожалуйста, подуй в Свирель, пока не поздно. Вдруг они нас никогда не отпустят? Мы ведь можем тут остаться навечно!

– Знаю, Папоротник, – ласково ответила Брид, потом наклонилась и прошептала ему на ухо, так, чтобы лесничие не слышали: – Но Нуйн кое о чем не догадывается. Я не способна отправить Свирель туда, где она ее не найдет, и не знаю, как сыграть мелодию, которая помогла бы нам отсюда выбраться. Я только могу облечь Свирель запретными чарами так, что никто не сможет ею воспользоваться. Выбора у нас нет, придется подчиниться им и ждать, пока мы не сумеем как-нибудь справиться с этим положением.

Каспар так и не понял, что она имела в виду.

Маленький рыжеватый волчонок умер.

Пип печально смотрел на него и думал о том, как похожа судьба беспомощных волчат на его собственную. Потом вырыл между корнями неглубокую могилку, положил туда крохотное тело и забросал землей. Глубины не хватило, пушистый хвостик остался торчать на поверхности. На то, чтобы копать дальше, сил уже не оставалось, и Пип просто забросал его сухими листьями.

Там, где грубая сталь ошейника терла кожу, возникла боль. Пип прижал к ссадине руку и почувствовал что-то мокрое – кровь. Он вытер пальцы о штаны и, внутренне поморщившись, подумал о заражении. Впрочем, это его не слишком волновало. В конце концов, он пережил великую осаду, как-нибудь и тут выкарабкается.

Мысли о перенесенных бедствиях вызывали странную гордость и в то же время мучительные воспоминания о матери. Пип твердил ей, что умрет, ее защищая, а потом получилось так, что умерла она, защищая его. Он ее подвел. Когда погиб отец, обязанность заботиться о матери легла на его плечи, как единственного сына в семье, а он не справился. Хотя в ту пору Пипу сравнялось лишь десять лет, он вполне осознавал свой долг. И хотел теперь доказать, что никогда больше не потерпит неудачи.