Шрифт:
две плоскодонки… И над всем над этим —
немыслимо сияющий простор.
Бывают же такие островки,
которые и время обтекает.
Я повторяю медленно — бывают.
Глаза закрою — вижу блеск реки,
а за рекой у самого села
сосновый бор, деревья все в надрезах,
по желобкам в воронки из железа
стекает желтоватая смола.
Прохладная лесная тишина
утешит, худо-бедно успокоит.
Уж если эта жизнь тебе дана,
то о другой загадывать не стоит.
Молчи. Давно пора бы растерять
былые представления о славе.
Пора, мой друг, пора — давно пора,
поскольку умирать ещё не вправе
* * *
Вот и закончилось всё без меня
и до обидного просто.
Только на время не стоит пенять,
выбрав судьбу не по росту.
Выплеснуть всё, что копилось внутри,
нынче уже не геройство.
Если боишься — не говори.
Если сказал — не бойся.
Сколько же можно напрасно служить
этой дурацкой системе?
Я не желаю ни правды, ни лжи,
ибо над нами над всеми
самое время взлететь топору —
слишком уж верили слову,
ибо не кончится всё по добру,
в этой стране, по здорову.
Мы этой жизни не знали цены, —
вот нам она и зачтётся.
Только для новой гражданской войны
граждан уже не найдётся.
Господи, дай нам от крови уйти,
ведь из огня да в полымя
слишком накатаны наши пути,
хоть и неисповедимы.
Все мы дошли до последней черты, —
всё, что могли, развалили.
Сколько же рабства и клеветы
в нашей крови растворили,
если душа начинает вскипать,
как от кессонной болезни,
если уже бесполезно молчать,
да и кричать — бесполезно.
* * *
Когда бездействие сродни
инстинкту самосохраненья,
среди всеобщей болтовни
я преисполнен дивной лени.
С утра, не раздвигая штор,
и телевизор не включая,
я видеть не хочу в упор
тебя, Страна моя родная.
Не потревожат сладкий сон
ночных парламентов дебаты.
Я отключаю телефон.
Я затыкаю уши ватой.
И, с полки сняв роман Дюма,
вновь забываю всё на свете.
Уж если мир сошёл с ума,
мне, за компанию, не светит.
* * *
Городу моему
не отойти ко сну –
всё-то ему не спится –
молча глядит во тьму…
Я ли не помяну
скомканные страницы,
Прочерк вместо судьбы?