— Навечно, — говорим мы в унисон.

Кровная клятва. Теперь мы едины по закону Дарклингов.

Я отклоняю голову, предлагая свою шею ей, чтобы скрепить наш союз. Натали проводит ногтем по моей коже и из ранки появляется крошечный пузырек крови. Она нежно слизывает кровь.

Приподнявшись, Натали убирает волосы на одну сторону, обнажает две колотые раны на своей шее. Я колеблюсь, вспоминая, что случилось в особняке.

— Все хорошо, — шепчет она. — Я доверяю тебе.

Я слегка расцарапываю кончиками своих клыков её ранки, вскрывая их, и прижимаюсь губами к её шее. Её горячая кровь струится по моему языку. Мне приходится приложить все усилия, чтобы выпить всего несколько капель, для того чтобы укрепить нашу связь.

Она откидывается назад и, не произнося ни слова, я как можно аккуратнее устраиваюсь сверху. Она издает небольшой вздох, а затем остается только одно блаженство. Вся нервозность исчезает, когда мы целуемся, и нами руководствуют только инстинкты.

После, Натали засыпает, и её голова покоится у меня на груди. Однако я не могу заснуть. Хотел бы, но не могу. Я знаю, что папа уже скоро постучится в мою дверь и скажет, что нам пора уходить.

В комнату, через открытое окно, залетают дождинки и, ударяясь о колокола, вызывают мелодичный перезвон. В воздухе пахнет свежестью, чистотой. Маме бы понравилось. Из того, что папа мне о ней рассказывал, я знаю, что она любила дождь. Натали шевелится, и я целую её в макушку.

Я вылезаю из постели и подхожу к окну. Холодный ночной воздух покалывает мне кожу, и я дрожу, но не стремлюсь укрыться от холода. Я оглядываю панораму города и перевожу взгляд на Пограничную стену, которая пробивает себе путь через середину города, словно бетонный хребет.

Город все еще очень тих. Огни не горят, улицы пусты, мир безмолвствует. Я подхожу к раковине, которая стоит в углу комнаты, и споласкиваю водою волосы, смывая грязь и кровь, думая о том парнишке полукровке. Как бы мне хотелось знать, что он был в городе. Я бы навестил его и дал понять, что он не одинок. Хотя, с другой стороны, это дало мне небольшую надежду, что кроме нас с Эвангелиной, в городе есть еще полукровки.

Я возвращаюсь к арочному окну и, выглядывая, поворачиваюсь лицом, к залитому лунным светом, небу. Во мне просыпается Дарклинг, влекомый ночью. Я издаю вой, полный горя и отчаяния, так чтобы его слышали все мои собратья. Где-то в отдалении мою песню подхватывает другой Дарклинг, затем следующий, пока весь город не оживает от этой неземной музыки: "Мы здесь. Ты не одинок, брат", — поют они в ответ. — "Мы любим тебя".

Натали просыпается.

— Прости, не хотел тебя будить, — говорю я.

— Ничего, — сонно отвечает она.

В мою дверь раздается тихий стук.

Когда папа входит в комнату, Натали оборачивается одеялом. Он бросает на неё быстрый взгляд, но ничего не говорит.

Я с удивлением обнаруживаю, что он сбрил бороду, и он кажется выше, будто сбросил тяжкий груз целого мира со своих плеч. На нем тускло-серая мантия, которую он одевает только на похороны.

— Пора, — говорит он.

Мы стоим и ждем у железных ворот, в то время как охранники Легиона идут докладывать Сигуру о нашем прибытии. Часть стены, которая была разрушена в результате взрыва, была наспех восстановлена, и эту часть патрулировал лишь один отряд Стражей-гвардейцев. Мы подождали, пока они не вернутся к своим постам, прежде чем подойти к воротам.

Натали смотрит вверх на охранников Легиона, которые патрулируют стену.

— Не беспокойся — они не обидят тебя, — тихонько говорю я. — Они не нападут, пока Сигур или кто-нибудь из его приближенных им не прикажет.

Железные ворота открываются, и мы заходим внутрь. В гетто стало все еще хуже, чем мне помнится. Повсюду на мокрой вонючей земле валяются осколки от бомбы, а многочисленные лачуги разрушены. Из ветхих строений на нас таращится сотня сверкающих глаз, когда мы проходим мимо. Я несу на руках тело мамы. Она завернута в меховое манто из волчьей шкуры — в то, что ей подарил папа на свадьбу. Он продолжает держать её руку в своей, бормоча себе под нос слова утешения, как будто она слышит его. Натали прикрывает рукой рот, когда видит и чувствует по запаху, какой Легион изнутри.

В окружении двух дюжин охранников, нас поджидает Эвангелина. Она пристально смотрит на тело моей матери и глаза её наполняются слезами. Натали подходит ближе ко мне.

— Извини, за кавалерию. Но так будет безопаснее. — Эвангелина кивает в сторону истощенных Дарклингов, которые повыходили из своих домов, соблазненные запахом человеческой крови.

Наши провожатые тычат и ударяют по Дарклингам своими палками, чтобы те держались от нас подальше. Папа бормочет молитву.

— Держись ко мне ближе, — говорю я Натали.

Неожиданно что-то проносится мимо моих ног. Между нами оказывается молодой Дарклинг, еще совсем мальчишка, и вонзает клыки Натали в ногу. Она кричит и один из охранников отталкивает ребенка. По ноге Натали бежит кровь, и Дарклинги воют, учуяв её запах.

— Шевелитесь! — велят нам провожатые.

Мы бежим к лодке. Я держу маму и потому постоянно поскальзываюсь и спотыкаюсь, когда бегу по грязи. Мне не следовало брать сюда Натали. Я поступил эгоистично. О чем я только думал? Папа берет Натали за одну руку и сопровождает её в качестве защитника. Я благодарно ему улыбаюсь.