Дикон тихо выругался.

— Она вошла глубоко, — пробормотал он. — Ночь все никак не наступит.

Минуту спустя, оглянувшись на бегу, я наконец заметил нашего преследователя. Я видел его смутно — как еще одну тень, более темную, чем остальные, где-то в глубине аркады из сосен позади нас. Там был всего один человек — высокий воин, то ли отбившийся от отряда, то ли выбравший для себя свою собственную военную тропу. Мушкет, из которого он стрелял, какой-то глупец-англичанин продал ему, как Исав продал Иакову свое право первородства за чечевичную похлебку[136].

Теперь мы бежали что есть сил, спасая как собственные жизни, так и жизни многих других. Впереди сосновый бор шел под уклон и упирался в густые заросли подлеска, за которым виднелась линия яворов — верный признак того, что там есть вода. Если мы добежим до этих зарослей, их тесные объятия укроют нас, а потом нам помогут ночь и ручей.

Прогремел еще один выстрел, и Дикон слегка пошатнулся.

— Господи Боже, ты не ранен? — закричал я.

— Пуля только оцарапала мне руку, — задыхаясь, проговорил он. — Все в порядке. А вот и заросли!

Мы вломились в чащу, не обращая ни малейшего внимания на острые ветки, до крови раздиравшие наши лица и руки. Эти ветки сплели над нашими головами густой полог: только это и было важно, и сквозь малый промежуток в нем мы наконец увидели крупную яркую звезду. Заросли простирались на много ярдов. Когда позади осталось ярдов тридцать, мы сели на корточки и принялись ждать. Если наш враг последует за нами, то сделает это, сильно рискуя жизнью, ибо ночью в такой чащобе он сможет рассчитывать только на свой нож.

Между тем одна за другой загорались звезды; вскоре они густо усыпали все небо. Было очень тихо, и ни одно живое существо не смогло бы войти в эти заросли беззвучно. Мы ждали, казалось, целую вечность; затем встали, ломая кустарник, подошли к яворам — и увидели, что под ними и впрямь течет медленный узкий ручеек.

Какое-то время мы шли вниз по течению, бредя по колено в воде, потом опять ступили на сухую землю. После того как мы забрались в заросли, мы более не видели и не слышали ничего подозрительного, из чего сделали вывод, что темнокожему воину надоело гоняться за нами и он ушел, чтобы встретиться со своими товарищами, тем более что через два солнца его ждала куда более крупная и верная пожива. Одно было несомненно: больше мы его не видели.

Ручей тек на юг, и мы торопливо шли по его берегу под сенью огромных деревьев и под пологом сверкающих сквозь ветви звезд. Было холодно и безветренно, и откуда-то издалека доносился вой охотящихся волков. Что до меня, то я не чувствовал ни малейшей усталости. Все мои чувства были обострены; ноги ступали легко; студеный воздух возбуждал меня как вино; а низко в небе на юге сияла и манила золотистая звезда. Теперь

расстояние между мною и моей женой было уже невелико, и мысленно я видел, как она стоит под этой звездой и держит в руке маленький лиловый цветок.

Внезапно ручей сделал поворот, и деревья скрыли от меня мою звезду. И тут до меня дошло, что Дикон больше не идет рядом со мною, что он немного отстал.

— Неужели ты так притомился? — воскликнул я. — А ну-ка прибавь шагу.

Он выпрямился и снова широко зашагал рядом со мною.

— Не знаю, что нашло на меня на минутку, — сказал он. — Что-то волки слишком громко воют нынче ночью. Надеюсь, они останутся на том берегу ручья.

Ярдов через пятьдесят ручей повернул на запад, мы отошли от него и очутились на прогалине со скудной порослью; под ногами у нас был голый песок, а над головами в западной части небес блестел месяц. Дикон опять отстал, и вскоре я услышал, как он застонал в темноте.

Я резко повернулся.

— Дикон! — закричал я. — Что с тобой?

Я бросился к нему, но еще не успел добежать, как он рухнул на колени. Когда я положил руку ему на плечо и еще раз спросил, что с ним стряслось, он поначалу попытался рассмеяться, потом выругаться и, наконец, опять застонал.

— Пуля и впрямь оцарапала мне руку, — проговорил он. — Но потом вошла в бок. Я просто полежу здесь немного и умру, но прежде пожелаю вам удачи там, в Джеймстауне. Когда эти краснокожие дьяволы нападут на город, и вы откроете по ним огонь, назовите одну из ваших пуль моим именем.

Глава XXXV

В которой я прихожу в дом губернатора

Я уложил его на землю и, разрезав его камзол и рубашку, наконец увидел рану и понял, что вскорости ему и вправду предстояло пуститься в путь — в последний путь.

— Все кружится, — пробормотал он, — и звезды падают с неба чаще, чем вчерашний град. Идите, сэр, а я останусь — я и волки.

Я взял его на руки и понес обратно на берег ручья, потому что знал, что перед смертью ему захочется пить. Сам я был без шляпы, он же вышел из тюрьмы в шапке. Я наполнил ее водой и дал ему попить, потом промыл рану и сделал все, что было в моих силах, чтобы остановить кровотечение. Он все поворачивался с боку на бок, метался и в скором времени начал бредить. Сначала он говорил о табаке на полях в Уэйноке, потом заговорил о прошлом: о давних бивачных кострах, ночных маршах и ожесточенных стычках, об опасностях, подстерегавших нас и на суше и на море; потом об игре в кости, и вине, и женщинах. Один раз он закричал, что Дэйл велел привязать его к колесу и что у него теперь раздроблены руки и ноги, и лес отвечал на его крики гулким эхом. Один Бог знает, почему в чутко спящем лесу никто их не услышал, а если услышал, то не обратил внимания.