– Тот, к кому я собираюсь обратиться, не применяет иммунодепрессантов, - объявил Манчини.
– Ему они не нужны. Он пересаживает абсолютно совместимое сердце или какой-нибудь другой орган.

– Понятно, - мягко отозвался Зимински, с трудом удерживаясь от улыбки.
– А позволь узнать, как зовут этого волшебника?

– Его фамилия Снэйт.

– Уолтер Снэйт?
– Зимински едва удержал крик.
– О котором было столько разговоров несколько лет назад?

Манчини кивнул.

– И ты хочешь, чтобы я поговорил о тебе с Уолтером Снэйтом? Попросил сделать пересадку сердца? Правильно я тебя понимаю?

– А что тут такого?
– Манчини угрюмо посмотрел на него.
– Макс Спигел получил у Снэйта новое сердце и отлично себя чувствует. Похоже, что его последняя картина принесет невиданный доход, - добавил он, словно это обстоятельство тоже было заслугой Снэйта как хирурга.
– И завершил он ее досрочно, и из бюджета не вышел!

Зимински стукнул себя по голове, как делают, когда хотят пустить вдруг остановившиеся часы.

– Но, Фрэнк, - не веря услышанному, заметил он, - ведь это из-за твоих людей Снэйт лишился средств для исследований!

– Первой о нем заговорила "Вашингтон пост", - возразил Манчини, - а это не моя газета. По крайней мере пока...

– Статья в "Вашингтон пост" была разумной и объективной, а твои люди переиначили ее так, что получился скандал. Господи, Фрэнк, некоторые из твоих газет даже поместили карикатуру, где Снэйт был изображен Франкенштейном!

Но Манчини лишь отмахнулся.

– Зато сейчас Снэйт в полном порядке, - сказал он, вынимая сигару из серебряного портсигара, на котором были изображены летящие гуси.
– У него две шикарные клиники: одна в Майами, а другая на Багамских островах. И деньги есть: он вложил их в недвижимость, в микропроцессоры - всего не перечислишь.
– Манчини сорвал с сигары обертку, скомкал ее и щелчком отправил в камин.
– Господи, да мы этому сукину сыну, если на то пошло, одолжение сделали!

– Одолжение?
– возмутился Зимински.
– Сделай ты подобное одолжение Дженнеру, Пастору или Листеру, в медицине по-прежнему царило бы средневековье!

Манчини чиркнул спичкой и принялся раскуривать сигару.

– Мы только сообщили, что большинству не по душе то, чем Снэйт занимался. Разве не долг прессы быть объективной?

– А чем он занимался?

– Чем-то, имеющим отношение...
– Манчини как-то неопределенно взмахнул рукой, - ...не помню точно, но чем-то, имеющим отношение к "пробирочным" детям...
– Он помолчал, затянувшись сигарой, первой, которую позволил себе после инфаркта.
– Да какое это имеет значение?
– добавил он, гася спичку. Мы, по-моему, обсуждаем, как договориться об операции, а не играем в вопросы и ответы.

– Значит, ты не знаешь?

– Предположим, не знаю, - рассердился Манчини.
– Откуда мне знать, черт побери? Я издатель, а не врач.

– Тогда я объясню тебе, - твердо сказал Зимински, стремясь использовать представившуюся возможность, о которой он и мечтать не смел: ткнуть Манчини мордой в то, что принадлежавшие ему газеты, теле- и радиостанции натворили со Снэйтом.
– Когда Снэйт был еще просто хирургом в больнице имени Дентона Кули, у него возникла одна идея, и, как все великие идеи, она была, в сущности, удивительно проста. Зная, что абсолютная тканевая совместимость возможна только когда делают пересадку однояйцевым близнецам, Снэйт сообразил, что, если вынуть ядро из человеческого яйца и заменить его клеточным ядром из организма, допустим, человека с больным сердцем, в конечном итоге появится генетическая модель, чье сердце можно пересадить тому человеку, который его, так сказать, сам себе взрастил.

– Под генетической моделью, насколько я уразумел, ты понимаешь "пробирочного" ребенка?

– Да, - настороженно ответил Зимински.
– Но этот ребенок зачат из находящейся вне человеческого тела яйцеклетки, которая может расти лишь в искусственной матке.

Манчини кивнул.

– А затем?

– Не успел бы зародыш обрести способность ощущать боль, как Снэйт вынул бы у него сердце, перфузировал бы его, с помощью гормонов ускорил бы его рост и пересадил пациенту, из клетки которого оно было создано.

– А что сталось бы потом с ребенком?

– Что значит "потом"?

– По-моему, я задал тебе довольно простой вопрос, черт побери! вспылил вдруг Манчини.
– Что сталось бы с ребенком после того, как у него вынули сердце?

– Ребенок...
– Зимински пожал плечами.
– Насколько мне известно, он подлежал бы уничтожению.

– То есть его убили бы, так?

– Это не разговор!
– возмутился Зимински.
– Мы же не называем убийством, когда прерывают беременность, а в год делают десятки тысяч абортов и столько же происходит выкидышей.