Дурнопечин. Ну, полно нежности выкидывать; лучше расскажи еще что-нибудь про себя.

Настасья Кириловна. Сейчас, отец мой, сию секунду: мало ли со мной, дурой, приключеньев было. Была я еще молода, ж приехали мы с моим благоверным в губернский город; щеки у меня тогда были розовые, малиновые… Сама я была развеселая, вот и повадился к нам один офицер ходить… он у Алексея Яковлевича еще юнкером в роте служил… и ходит он к нам почти каждый день, и все со мною заговаривает…

Те же и Прохор Прохорыч.

Прохор Прохорыч. Здесь господин Дурнопечин живет?

Никита. Здесь. Вы кто такие?

Прохор Прохорыч. Это уж, любезный, не твое дело… Могу я их видеть?

Никита. Пожалуйте-с! Они сами вон изволят здесь сидеть-с. (Показывает на Дурнопечина.)

Прохор Прохорыч. А! (Подходит к хозяину.)

Тот привстает. Никита между тем уходит.

Я, кажется, имею честь видеть Николая Михайлыча Дурнопечина?

Дурнопечин. Точно так!

Прохор Прохорыч. Я сам тоже Дурнопечин: Прохор Прохорыч Дурнопечин, и прихожусь вам брат в четвертом колене… Настасья Кириловна, мое вам почтение! Вы ведь тоже наша общая родственница; я это знаю очень хорошо… Давно, братец, изволили пожаловать в наши места?

Дурнопечин. Да я уж и не упомню; кажется, с месяц… Садитесь!

Прохор Прохорыч. Всепокорнейше благодарю за ваше родственное внимание и воспользуюсь приглашением, потому что я сегодняшнее утро верст пять прошел пешком. Сам за припасами на базар всегда хожу; с малолетства эту привычку имею. Прислуга у меня маленькая, да и не верна: никогда по вкусу не купит… (Садится.) Так вы изволите говорить, что уже с месяц, как прибыли в наш город?

Дурнопечин. Кажется…

Прохор Прохорыч (с ядовитою улыбкою). Настасья Кириловна раньше всех успела засвидетельствовать вам свое почтение. (К Настасье Кириловне.) Я всегда полагал, что вы дама очень тонкая.

Настасья Кириловна. Где уж нам, Прохор Прохорыч!.. Мы люди бедные – это впору только вам, богачам.

Прохор Прохорыч. Кто богат и кто беден – это знает один только бог!.. На это не хватит даже и вашей тонкости… Не обеспокоил ли я вас, братец, своим посещением?.. Я слышал, вы не так здоровы?

Дурнопечин. Да, я всю хвораю.

Прохор Прохорыч. Из лица, впрочем, вы довольно свежи. Не от бездействия ли это происходит? Вы, кажется, изволили весьма мало на службе состоять?

Дурнопечин. Года три в военной службе служил.

Настасья Кириловна. Что дяденьке-то на службе состоять: у них и без того есть состояние.

Прохор Прохорыч. Состояние и служба – две вещи разные, – это уж дело не вашей тонкости, Настасья Кириловна! (Обращаясь к Дурнопечину.) Я сам, к несчастью, потерял службу, которой, можно сказать, душой и телом посвящал все время.

Дурнопечин. Вы не служите?

Прохор Прохорыч. Никак нет-с, не служу. Семь лет, братец, был секретарем уездного суда; потом три года состоял в должности станового пристава; но вот уж другой год, по ревизии начальника губернии, удален с преданием суду.

Дурнопечин. За что же?

Прохор Прохорыч. По одним насказам, или, откровенно сказать, и сам не знаю за что. Об усердии моем можете спросить всякого мальчишку, так и тот скажет вам. Погибели моей захотелось злым людям; но, по милости творца, живу еще; не потерялся совершенно. Теперь я занимаюсь частными делами и, благодарение богу, имею кусок черного хлеба.

Настасья Кириловна. Найдется, Прохор Прохорыч, я думаю, у вас и белый.

Прохор Прохорыч. Белый хлеб предоставляю вам, Настасья Кириловна, есть по гостям, а я ем свой, черный. Я имею к вам, братец, маленькое дельцо и желал бы с вами поговорить наедине.

Дурнопечин (с неудовольствием). Что такое вам надобно от меня?

Прохор Прохорыч. Дело, братец, безотлагательное дело и имею вам сообщить; позвольте мне иметь секретную аудиенцию.