— Руки не отвалятся. Повидаем Куш-Юра, тогда уж, — сказал Гриш.

— Это другой разговор, — успокоился Эль.

— Так ты правду говоришь, что если Михаил на тебя, как говорится, наплюет и будет на севере жить, то ты придешь ко мне? — Куш-Юр наклонился к Сандре, чтобы никто их не слышал, и ласково смотрел на нее.

Сандра кивнула головой и, взглянув на него, чуть улыбнулась.

— Хорошо, — прошептал Куш-Юр и поцеловал ее в щеку.

Сандра не отстранилась, а, наоборот, еще теснее прижалась к нему. Но тут Куш-Юр встрепенулся, и она испуганно подняла голову.

В четвертом классе стало еще теснее и шумней от говорливой мужской компании, которая ввалилась разом. И Куш-Юр и Сандра оба вскочили, обрадовались нежданному-негаданному появлению вотся-гортцев. Сандра вмиг оживилась:

— Еще бы Елення, да Марья, да ребятишки и — словно дома. — Она умильно сложила руки на груди.

— А чего мы тут теснимся в духоте? Айда на корму, — позвал Эль. Кто подхватил Мишкины кошели-пожитки, кто Сандру под руку — и всей компанией вывалили на волю.

Выбрали место возле припасенных для пароходных котлов поленниц дров, плотно уложенных под дугообразными железными стойками. Здесь не дуло, никто не мешал откровенным разговорам.

Эль пошептался с Гришем, забрал свое и его лукошки и исчез. Вскоре он вернулся с бутылкой первача. Сандра достала кружку. И Гажа-Эль поднес всем по очереди, начав с Куш-Юра. Со стороны могло показаться, будто они не виделись по меньшей мере век. Говорили шумно, все враз, вспоминали Вотся-Горт.

Чаянно или нечаянно с ними рядом оказался Озыр-Митька. Он по-бабьи взвизгнул и пропел:

— А вы и тут сходку устроили! Про парму свою дурацкую небось? Распалась, слыхал. Домой вертаетесь? Ну-ну, я ж говорил… — Он довольно захихикал.

Гриш взглянул на него искоса, сказал сдержанно:

— Уйди, Митрий, подале от беды-греха…

Озыр-Митька потер большим пальцем подбородок, будто раздумывал, как поступить, потом заложил важно руки за спину и отошел.

Хотя Озыр-Митька и покинул их, беседа больше не налаживалась, словно развеяло дух сердечности.

— Срамота! Теперь о нас всякого напоют, — вздохнул Гриш сокрушенно.

— Умный не скажет, а дурака не слушай, — Куш-Юр положил ему руку на плечо, — Озыр-Митьку и вовсе. Пусть бы все у вас ладно было, все равно чего-нибудь бы да набрехал. Или забыл ты, какого он племени?

— Может, и так, а все одно опозорились мы. Ума не хватило! Моя во всем вина, — казнился Гриш. — Только и прощение мне, что лучшего хотел всем и себе.

— Зря это ты, зря! — горячо возразил Куш-Юр. — Хоть ты и охотник, а тоже, поди, бывает, — промах даешь! Небось немало на веку популял в небо? Умному без шишек не обойтись. Наша с тобой промашка в чем? То, что годами делается, мы враз захотели сделать.

— А я так скажу: и никогда не сделается, — вставил Мишка. — Каждому свое гнездо дороже.

Куш-Юр решительно запротестовал:

— В этом ты ошибаешься, друг милый. Каждый сам по себе из бедности не вырвется. А коль кто и вырвется — значит, еще один Озыр-Митька на свете прибавится. Нет, мужики, жить нам, беднякам, надо дружно, работать только артельно. Этак не вышло, по-иному попробуем…

Сенька сидел на полешке, за все время он не проронил ни слона. Но тут вскочил, заморгал.

— Что, Семен Мартыныч, сказать хочешь? — обернулся к нему Куш-Юр.

— Спросить хочу: когда пробовать станешь, скоро?

— Может, даже очень скоро. Вот Гриш знает. — И тронул Гриша за руку. — Ну как, надумал, значит?

— Надумал-решил. — Гриш нисколько не удивился, что тот держит его в памяти. — Парма распалась — беда, конечно. Но не совсем. Не-ет! Мы в Вотся-Горте слово давали — не сдаваться, от задумки своей и в Мужах не отказываться! Как ты Михаилу говорил, попробуем по-другому сварганить эту новую жизнь. Не коммуну-парму, так артель, вроде мир-лавки, мать родная!..

— Мать родная!.. — дружным эхом непривычно для себя отозвались Эль и Сенька.

А Куш-Юр засиял:

— Точно так! Никогда не отступим на полпути! Пусть не радуется Озыр-Митька, что парма распалась. Нет, не распалась. Сообща трудиться не только вы, но и другие хотят. Многие в артель войдут. Я это знаю. И ты, Гриш, возглавишь ее, эту артель. — Он горячо похлопал Гриша по плечу.

Гриш улыбался. Улыбались и Эль с Сенькой. Мишка-Караванщик стоял спиной ко всем остальным, облокотившись на поленницу, и, глядя промеж затопленных тальников, думал про Парассю и рыженят. А Сандра, сидя на большом узле, поглядывала тайком на Куш-Юра, будто говорила: «Правильно, правильно вы делаете! Непременно буду среди вас, непременно!..»