– Не три. Два.

– Как это два? Выстрелы подростков, поджог машины и теперь…

– Первого покушения не было. Мы задержали этих подростков. Два парня пятнадцатилет обкурились и решили строить из себя крутых. Отец одного из них – работник милиции. Парень стащил у отца пистолет, они сели на мотоцикл и стреляли простов воздух. А твой любовник случайно выходил из дверей в тот момент. Тут всё чисто. Случайное стечение обстоятельств. Никто не собирался его убивать.

– А поджог?

– Поджог имел чисто психологический эффект. Вряд ли этот крошечный взрыв был настроен на смерть. Скорей всего, просто предупредить, запугать…

– Значит, тыне подозреваешь его в убийстве, а думаешь, что за ним охотится тот или те, кто убил Гароева?

– Да. Именно так. Поэтому, с одной стороны, будет лучше, если вы временно скроетесь в другой стране, а с другой – опасность будет угрожать непосредственно тебе. С двух сторон сразу: от него и убийцы. Скажи мне правду: неужели ты так сильно его любишь?

– Не знаю. Но я должна пройти с ним всё. До конца.

– Почему? Что он для тебя значит?

– Зачем ты спрашиваешь обэтом?

– Ответь!

– Нет. Я не буду тебе отвечать. Мы здесь не у тебя в кабинете. И я не на допросе. И за отказ от дачи показаний мне не грозит статья. И мои чувства совершенно не связаны с этим делом.

– А я спрашиваю не ради дела. Ради себя!

– Я знаю. Я всё поняла в самом начале.

– Не думаю. Слишком много всего понимать…

– Много. Только не для меня. Я прошла всё, до глубины. И это ятоже знаю. Только вот сейчас не знаю, что тебе сказать.

– Если ты его любишь, я буду знать: ты вернёшься сюда, но не ко мне. И я ничего не смогу сделать. Но может быть и другой вариант: ты вернёшься сюда ко мне.

– Сейчас я ничего не могу сказать. Только одно: мывернёмся к этому разговору только тогда, когда между нами не будет стоять убийца Гароева. И Ольги. И я стану Тимошиной, а не Липинской.

– Этобудет не скоро.

– Неважно. Всё остальное может подождать.

Мы смотрели друг на друга, как два человека, заблудившихся посреди шумной толпы, и оба чувствовали окутывающую нас нелепость. Я была благодарна ему за то, что он лишь глазами выражал всю массу охвативших его чувств. Он не протянул ко мне руки. Не дотронулся, не обнял. И это было самым лучшим, что онмог сделать. Это доказывало всю серьёзность его чувств. Ту серьёзность, о которой стоило задуматься, когда всё будет в прошлом. Он сказал:

– Я никогда больше не посажу тебя в тюрьму!

– Какое странное признание в любви!

– Этоне признание в любви. Я ничего не говорил о любви, и тыещё не знаешь обэтом. Ты поймёшь потом, если захочешь, как я умею любить.

Стало темно. Наверное, мы сидели много долгих часов. Он протянул мне мобильный телефон.

– Этотебе. Возьми. Сейчас мы вернёмся обратно. Обещай, что будешь звонить мне ежедневно, три раза в день. И сразу позовёшь на помощь, если что-то случится. Помни: я рядом. И я приду на помощь всегда. Мы больше не увидимся до твоего отъезда. Заклинаю: будь осторожна. Следи за всем, следи за собой, не рискую понапрасну. Говори мне обо всём, что ты делаешь. Я буду хранить тебя.

– Ты зря волнуешься. Всё будет в порядке.

– Я уверен. Но все-таки…. Будь осторожна. И не рискуй по пустякам.

Я спрятала телефон и обещала звонить, и мы поехали к даче. Мы молчали. Нам больше не о чем было говорить. Я вышла за несколько домов, чтобы не увидели, с кем я приехала. Так же молча мы смотрели друг на друга, на прощание. Потом я быстро вышла из машины. Он растерянно и немного печально смотрел мне вслед.

Прохладное помещение, вымощенное светлым кафелем. Прохлада, тишина, чистота. Резкий контраст с грязными узкими улочками старогогорода, где дома нависают кровлями вторых этажей друг над другом и где чумазая ребятня возится на мостовой, редко видя солнечный свет. Шумный, большой, беспорядочный город. Мне не пришлось прикладывать значительных усилий, чтобы ускользнуть. Я сказалаРыжику, что хочу пройтись помагазинам и подышать свежим воздухом. Рыжик не выходил из гостиничного номера сутки напролёт. Туда же приносили и еду: он опасался показываться даже в коридоре. Я понимала без слов: он боится. Боится по-настоящему. Но неоченьясно представляла, чего. Целые сутки он спал, читал, просматривал газеты, которые я приносила (на английском), смотрел телевизор, просто лежал на кровати, снова смотрел телевизор и опять спал. Так проходило время. Он даже не снимал телефонную трубку. И с обслугой, и по его деловым контактам по телефону общалась я. Когда обслуга приносила еду, он прятался в спальне и плотно закрывал за собой двери. Принимала столик с едой и перебрасывалась парой фраз снова я. Без меня он был беспомощен, как младенец.

В первые дни после приезда я пыталась его вытащить. Погулять по городу, сходить в музеи. Но, когда я заговаривала обэтом, он весьдрожал, как в лихорадке, и в дальнейшем я предпочла молчать. Он прятался – по молчаливому согласию, по немому уговору, я способствовала этому потому, что он не смог бы иначе… и выходила на лицу в те часы, когда я знала: никто не позвонит, не постучит в номер, никто не принесёт еду. В те часы, когда он мог заперетьсяизнутри и сидеть в одиночестве, не открывая форточку или дверь балкона. Если быне кондиционер, мы бы задохнулись от духоты.

Он морщился, услышав, что я собираюсь куда-то выйти, и трагически кривился так, как будто я не намерена вернуться. Но, не обращая вниманияна всё это, я открывала для себя Стамбул. Я откладывала свой самый важный визит до того дня, когда смогу выйти на улицу, не вызывая подозрений, то есть когда он привыкнет к тому, что я могу свободно и легко выходить.

И вот я стоюв прохладном помещении генерального управления самого крупного в СтамбулеАкбанка. Я в Бейоглу, новом деловом городе. Передо мной несколько банков, на которые я должна написать счёт.