Шрифт:
— Вот клюква! Вот крупна-а!
— Смородинка-ягодка! Берити-и!
В Наливайковском ряду теснота. Кабачонки тут маленькие, зато— на каждом шагу. И Ешка заложил не только шапку, но и кафтан, и рубаху. Он мотался меж кабаками, и на его волосатой груди висел, сверкая, нательный крест. Он хлопал товарищей по спинам и, заплетаясь, уговаривал:
— Ты кафтан... кафтан пропей. Царь увидит у тебя, что нет кафтана-то — новый подарит. Эй, хозяин, пропади ты пропадом. Возьми мои штаны — почти новые. Сказано — налей чарку.
— Ведь голый останешься, идол! — упрекает кабатчик.
— Голому, што святому: беда не страшна! — кричит Ешка,— Бери штаны, я всех нищих в Москве переплюнуть хочу!
— Тебе вроде бы домой пора,— советовали Ешке,—одевайся.
— Голому одеться — только подпоясаться,— заключал веселый отец Иохим и переходил в соседний кабак. Через час в одних подштанниках Ешка стоял у ларька и возмущался:
— Говорят, Москва всем городам город. Врут люди! Что это за город, если выпить купить не на что!
В четверг к вечеру стало известно, что царь возвратился и повелел наутро готовить посольский прием.
Аказ и Магметка не спали почти всю ночь и все говорили. О том, как посольские дела провести, о том, какие обещания Ивану дать. Он наверняка будет о войне говорить, а у них весь полк по домам разбежался. Говорить об этом царю или не говорить? Решили рассказать все как есть и просить у царя грамоту. Потом стали думать каждый свою думу.
Сидят в княжеском тереме у раскрытого окна, молча смотрят в темноту.
Летняя ночь хоть тепла, но темна. Чернотой своей закрыла все щели и не пускает на земной порог ни крохи света, Но хитрюга-заря тихо и неслышно обошла ночь с востока и тайно провела на своем алом поводке новое утро. А за утром вырвался на просторы Москвы ослепительно-яркий июньский день.
На посольском подворье суета.
Послы лесного края трясут свои плетеные лыковые сумки, вынимают чистое белье, расшитые искусным узором рубахи и пояса, новые онучи.
Аказ пришел на подворье — и сразу к Саньке. А тот повел его к послам. Аказ глянул — ахнул: человек пять без шапок и без кафтанов. Около них уже хлопотал царский постельничий Алешка Адашев — готовил послов к приему.
Ешку не нашли. Отец Иохим отсыпался в каком-то кабаке и на прием не попал.
В девятом часу утра посольство двинулось к Грановитой палате. Впереди шли четверо: Адашев, Аказ, Магмет и Санька. За ними по четыре человека в ряду — остальные послы. Плещеев на прием не пошел, сказал, что занедужил.
Алексей Адашев посоветовал во главе посольства Аказу не вставать. Он государь своей земли, и ему самому быть послом непристойно. Решили, что говорить за главного посла будет Магмет Бу- зубов, а Санька будет толмачить.
Стрельцы, дьяки, подьячие, привыкшие к иноземным посольствам, и то тут разинули рты. По Кремлю шагали шестьсот человек, все, как один, в белых вышитых рубахах, в белых портах и в белых онучах. Скоро за ними собралась толпа. Тянулась она за послами до самого Красного крыльца.
Перед Красным крыльцом у Саньки екнуло сердце. Он даже приостановился, но Аказ ободрительно кивнул ему, и он зашагал по ступенькам вверх.
В Грановитой палате послов расставили перед троном в двенадцать длинных рядов, черемисы заняли почти всю палату. Люди, пораженные великой роскошью, крутили головами во все стороны, разглядывая диковинные рисунки на потолке, резные наугольники сводов, позолоченные порталы. Но более всего послов поразило царское кресло, блестевшее сверху донизу золотом, серебром, жемчугом и драгоценными каменьями.
Скоро в дверях, идущих из Святых сеней, появился царь. Послы грохнулись на колени. Царь прошел к трону, сел на него и приподнял скипетр. Послы шумно встали. Иван Васильевич долго разглядывал их, молчал. Притихшие послы тоже разглядывали царя и дивились его одежде.
На царе шапка Мономаха, на плечах бармы, на пальцах персти. Все сверкает, переливается, искрится. Лицо у царя усталое.
Он снова приподнял скипетр и медленно сказал:
— Здоровы ли послы, как доехали?
— Слава богу, государь, доехали хорошо.
— Мои добрые соседи, черемисские люди, чувашские люди, здоровы ли?
— Все живы, великий царь.
— Утеснений каких воеводы наши не чинят ли?
— Мало-мало обижают, царь-государь... Воевода...
— Знаю. С Плещеева взыщу. Говорите, с чем приехали.
Бузубов поправил пояс на рубахе, поклонился царю и, как договаривались ранее, начал:
— Мы, великий царь, от всей Горной стороны, от больших князей, от сотенных воевод и десятных черемис, а также от чуваш челом бьем. Много лет не по своей воле вред мы твоим воинам чинили, плохими соседями были. А теперь просим: отдай нам свой гнев и милостью нас пожалуй — будем тебе служить верно,— Магомет еще раз поклонился.