— Я не знаю ответа на этот вопрос, — наверное, стоило пожать плечами, но я запретил себе это глупое движение, которое может выдать слишком многое, что нужно уметь скрывать. Стараюсь контролировать то, что я говорю, как при этом жестикулирую. Медленно отучаю себя от человеческих привычек. Ведь я давно перестал быть человеком, только начал это по — настоящему осознавать совсем недавно.

И скрывать своё незнание больше не имеет смысла — теперь никто не осмелится осудить меня за него.

— Тогда спрашивать не нужно. Все равно ответа не будет. Смотришь? Интересно? — он обвёл взглядом свою лачугу.

— Интерес мне недоступен. Просто смотрю. Считаешь, мне лучше поторопиться с исполнением приговора?

— Как хочешь. Не боишься, что промедление поселит сомнение в твоём сердце? Говорят, если смотреть жертве в глаза — рука может дрогнуть.

— Может быть… Такое говорят, — эхом откликнулся я.

Минуту мы молчали. Мне было безразлично — убить безумца сейчас, через пять минут, или же вернуться за ним через год. Он, как и любой смертный, не спешил на встречу к тихой госпоже. Может, именно поэтому я всё-таки не стал медлить с вынесением приговора.

Они другие. Теперь я могу это понять. Осознать. И это отчаянье мне совсем незнакомо. Все в прошлом. В далёком никогда. Год или минута не имеют значения для меня. Но зачем давать отсрочку тому, кто не может оценить красоту вечности?

— Ты говорил, что творцы не всесильны. Ты назвал их избалованными детьми. Прилюдно обвинил в том, что они присвоили себе заслуги истинного Создателя. Что они лгут, стравливают людей.

Заученные фразы звучали так, как и всегда. Ничего нового — набор букв, соединённых в определённой последовательности. И, по сути, он не несёт в себе ничего. Этот мужчина уже мертв. Он умер в тот момент, когда, зачеркнув очередную выполненную работу, я перевёл взгляд на строчку вниз и прочёл его имя. И от того, скажу я, за что он уже убит или нет — ничего не изменится.

— Ты сказал, что творцы — опухоль на теле множественной вселенной, их руки по локоть в крови, а души — черная гниль. Подтверждаешь ли ты свои слова?

— Подтверждаю.

— Ты посеял смуту в сердцах смертных существ. Ты осквернил творцов грязной ложью. Ты совершил ошибку, безумец, и за это приговариваешься к смерти. Последнее слово?

Это было обязательным условием исполнения приговора. Фанатики, вроде этого мужчины, не умели уходить просто так. Могли растягивать пафосные речи на долгие минуты, захлёбываясь своими идеями и доводами. Может, надеясь переубедить меня, может, не понимая, что воздух не сохранит слова, а время крохами секунд сотрёт отзвуки из ткани мира. Это было единственным, что действительно утомляло.

— Послушный пёс творцов… неужели ты не понимаешь, что они делают из тебя бездушное животное? Неужели веришь, что они святы, а их жестокость оправданна великой целью?! Ответь.

— Я слуга. И если честно, мне всё равно — оправданы их поступки или нет. Они не пытаются сделать из меня кого-то. Потому что я и так бездушное животное… Тварь, мразь… — как меня только не называли. Выбирай любое проклятье, безумец.

Достал из воздуха тонкий кинжал Алевтины, пристально изучив лезвие, чтобы не дай Бездна он не затупился. Посмотрел в глаза мужчине. Он вздрогнул и отшатнулся, всё-таки вскочив из-за стола.

Как привычно. И эти расширившиеся зрачки, и мечущийся по стенам взгляд, цепляющийся за все предметы в попытке не видеть пустоты. Они бояться. Так сильно, что забывают про все. Даже про то, что глупо испытывать страх перед неизбежным. Ещё глупее — перед неизвестным. Это так естественно и в тоже время смешно. Лучший выход — это глубоко вдохнуть, как перед прыжком в ледяную воду. Именно ледяную… Обжигающий своим холодом омут — Бездна именно такая. Кому как не мне это знать?

— Приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Одно короткое мгновение и тонкая игла лезвия пробила горло мужчины, пришпилив его к тёмным доскам стены. Ещё одна редкая бабочка в коллекцию. Безумец захрипел, пытаясь протолкнуть воздух. Из открытого рта вместо крика вытекла густая кровь. Тоненькая струйка. Чтобы получилось красиво, а не отвратительно.

Худые руки с длинными грязными пальцами ещё тянулись к кинжалу, чтобы выдернуть его, но блеклые глаза уже лишились последних частичек жизни. Он ещё слышал и понимал, чувствовал… Боль.

— Ты ошибся, и я даже скажу в чём. Души творцов не черная гниль, потому что у них нет душ…

Я так и оставил его с кинжалом в горле у стены. Тело уже начало оседать вниз. Несмотря на небольшой вес, давление на иглу усилилось, и лезвие медленно рисовало тонкую линию на шее мужчины. Сильнее закапала кровь, покрывая грязный пол красивыми узорами больших капель. Утром безумца найдут люди — тогда игла вспыхнет ярким светом и все станут свидетелями могущества творцов. Того, что они никогда не прощают виновных. Просто всему выделяют своё время.