Шрифт:
Сыпок, на этот счет есть другая пословица: играй, не заигрывайся, воруй, но в меру, — мудро присоветовал папаня.
— А как же тогда — не съем, но понадкусываю? — насмешливо спросил любознательный сыпок.
— Это с Украины завезли жиды тамошние, а мы с тобой хохлы истинные, — вразумлял папаня. — Я тебе больше скажу: русских, москалсй, значит, никаких не осталось. репаных и нерепаных извели. Мордва осталась, ренаные хохлы остались, евреи да Дьяченки.
— И Мастачныс еше, — рассмеялся сынок.
— Эй, репаные! — раздался в ланкаширской тишине голос зычной мамаши Мастачной. — Боршсчку носнидаете?
Съемо! — разом ответили папа с сыном и немедля отправились в столовую, где по каменным стенам висели оленьи рога от прежнего хозяина, а на полу лежали шкуры русских медведей. У хохлов оленей и медведей давно не водилось, они сели хлебать украинский наваристый борщ, разлитый в тарелки тонкого саксонского фарфора.
Альберт Васильевич черпал борщ медленно и ел задумчиво, односложно отвечая на вопросы родителей. Его оставили в покое: сыпок задачу решает на благо семьи.
А блуждал мысленно Масгачный-сын в пампасах Аргентины. Хохол он или нет, а лежащие подспудно чужие деньги дразнили.
Когда стемнело, Атьберт Васильевич вышел на променад перед сном, выискивая в парке уединенные, затемненные уголки, будто его мысли могли украсть или подслушать. Его догадка о партийной кассе в Аргентине стоила многого, и пока никто другой не додумался до этого. Дай Бог, действовать надо споро...
— Эй, животный! — окликнул он лежащего на освещенной лужайке ротвейлера. Хлопнул по ноге: — Ко мне!
«Животный» не шевельнулся.
«Странно», — успел подумать он и ощутил неприятный запах.
Всс остальное подернулось густым туманом. Лишь изредка мгла рассеивалась, в промоинах возникали видения скоростной трассы, салон аэролайнера и почему-то бизнес-класса, где он давно отвык летать. Мистика.
Она развеялась странно.
С приплывом! услышал он живой голос, мистика отступила, видения приобрели подлинные очертания. Перед ним, прикованным к трубам парового отопления, стояли двое парией в черных рубашках, с красными повязками на рукавах. Приветствовал его третий, постарше, стоявший за спинами парней.
«Боже мой! — ужаснулся он. — Фашисты! Накаркал папаня».
— Где я? — спросил Мастачный-младший. — В Аргентине?
Мания величия, — со смешком ответил ему третий.
Все там же, в немытой матушке-России. Ну-ка всыпьте ему, хлопцы, чтоб быстрее в себя пришел.
— Не надо! — опередил всех Альберт Васильевич. На всс вопросы отвечу! Его тучное тело затряслось даже от возможности побоев. — Пожалуйста, спрашивайте...
— У казачков, союзников наших, ты с папаней деньги спер?
— Не дай Бог! — взвыл Альберт Васильевич.—Давайте спокойно разберемся! Деньги украл Яшка Зельцман, клянусь! Л кто у него, знать не знаю.
Тогда всыпьте ему погорячей, — скомандовал старший чернорубашечник, и, едва резиновые дубинки взвились над головами, Альберт Васильевич предупредительно заверещал:
— Клянусь, не брал, но пропажу покрою!
— А сколько? — осадил подопечных старший.
— Сколько скажете, назовите цену!
Мысль работала четко в острой ситуации. Альберт Васильевич понимал, что ни одной цифры называть нельзя, торг уместен.
— Казачкам пятьсот штук, нам за беспокойство столько же.
— Согласен! — без зазора ответил Альберт Васильевич . — Только я их честно заработал, все знают.
— Л дискетки-конфетки?
— Друзья мои, — чувствуя отступающую беду, сказал, передохнув, Альберт Васильевич, ваши враги меня наказали, за что от вас пытки?
У врагов отнимем, друзья сами отдадут. Где дискеты?
— Друзья мои, — вновь наполнился духом Атьберт Васильевич, - не гоняйтесь за этими дискетами, много там не найдете, я вам подскажу место и счета, где раз в сто больше лежит, — решился поведать о своей догадке он.