— Я никого не оправдываю и никого не обвиняю. Я всего лишь подсказываю путь для решения вопроса.

Больше он ни слова не проронил, важно прошествовал к двери, вошел и стал подниматься по лестнице.

Толпа вокруг нас поредела, кое-кто из любопытных тоже вошел в дом — значит, и они здесь живут. Один мужчина, невысокий, пухлявенький, со сладкой улыбочкой на круглом лице, приблизился к нам, не вынимая рук из карманов пиджака.

— Никак в толк не возьму, стоит ли из-за куропатки такую шумиху поднимать? — сказал он. — В деревнях полно куропаток. Я сам вырос в деревне, помню… Наш сосед — инженер, гость из дружественной страны. Разве приличествует нам требовать от гостя, чтоб он возвратил подарок? Ах, как некрасиво!.. — И маленький господин катышком вкатился в дверь подъезда.

— М-да, не диво, что ящерка среди камней… — снова задумчиво произнес дед.

Один из молодых людей оглянулся, достаточно ли далеко ушел улыбчивый господин и не услышит ли его.

— Не обращай внимания, старик, он ведь профессор.

— А что это такое?

— Он должен книги писать, но не пишет. Только налево-направо советы раздает.

Вернулся Теджир и встал рядом с женой. У него из-за спины выглядывал их сын Гюрсель. Молодые люди подхватили чемоданы, узлы, Теджир взял две тяжелые сумки, и они вошли в дом. Вот тут-то тетушка Гюльджан приблизилась к дедушке.

— Добро пожаловать, дядя Эльван. Как поживаете? — Она оглянулась, не видит ли Теджир, и только после этого поцеловала дедушке руку.

Гюрсель сторожил оставшиеся на тротуаре вещи — два чемодана, две сетки и сумку. Он только попытался взять одну из сеток или сумку, как мать тихонько подпихнула его в спину: поди, мол, поздоровайся с земляками. Мальчишка упрямо замотал головой, набычился, но мать требовала повиновения, и он с видимой неохотой подчинился. Буркнув «добро пожаловать», он поцеловал руку дедушке и пожал мне, после чего торопливо отошел обратно к вещам. Одет Гюрсель был неплохо, но, в отличие от наших деревенских ребят, сделался здесь, в городе, какой-то бледно-серый.

Двое из молодых людей вернулись, взяли оба чемодана и сетки, а последнюю сумку тетушка Гюльджан велела нести сыну.

Теджир торопливо спустился с лестницы.

— Послали в бакалейную лавку, — бросил он тетушке Гюльджан. И, почти не сбавляя скорости, что-то шепнул ей на ухо. Она так же торопливо ответила. Наверняка об нас говорили.

Как только Теджир скрылся из виду, тетя Гюльджан подошла к нам.

— Как поживает твоя мама, Яшарчик? Как дела у отца? Надеюсь, они живы-здоровы.

— Все в порядке, — коротко ответил я.

— Да, Гюльджан, дома у нас все в порядке, — подтвердил дедушка.

— Не так давно Сейит-ага приезжал, но к нам отчего-то не заглянул. Я от Бетти-ханым узнала.

— Куда и зачем ездит Сейит, мы тоже узнаём от чужих людей.

— Знаете что? Куропатка куропаткой, а вы, может, все-таки зайдете к нам? Темнеет уже…

— Ничего, Гюльджан-ханым. Мы еще немного подождем, потом вернемся в постоялый дом, — ответил дед.

— Отужинали б у нас…

— Спасибо за приглашение, но не хочется.

— Что люди скажут, если я вас оставлю здесь одних?

— Не переживай, никто не укорит тебя.

Тетя Гюльджан все время настороженно поглядывала в ту сторону, откуда должен вернуться Теджир, но пока его не было видно, и она еще ближе подошла к нам, даже взяла мою руку в свои и погладила.

— Ты-то как поживаешь, Гюльджан?

— Так себе. Жизнь тут собачья. Никаких радостей.

— Радуйся хоть тому, что у твоего сына куропатку не отняли.

— Харпыр — ужасный упрямец. Не смотрите, что с виду он другой.

— Но и мы настырные.

— Боюсь, вам не добиться своего, тем более что Сейит-ага самолично отдал ему…

— Сейит не имел на то никакого права. Куропатка-то Яшарова.

— От всей души желаю, чтоб Аллах помог вам.

Появился Теджир с покупками в руках — яйца в пакетике, масло, соль, сахар, чай. Едва он приблизился, как тетя Гюльджан поспешно отошла от нас и, даже не попрощавшись, вслед за мужем вошла в дом. Вот так прямо и ушла, будто мы и знакомы никогда не были, будто мы родом не из одной деревни.

За оградой шумел сад. Поддерживая друг дружку, мы опять уселись на земле спиной к ограде. Вечер на Йешильсеки ничуть не похож на наши деревенские вечера. Тут не увидишь ни единой ласточки, которая пролетела б высоко-высоко. Ни ночных птиц, ни летучих мышей. Пустынная ночь придавила все вокруг. Изредка дверь дома открывалась — то кто-то входил и поднимался по лестнице, то выходил. Мимо торопливо пробегали одинокие пешеходы или небольшие группы, семейства. Отчего-то все шли ссутулившись и молча. В темноте дом сделался похож на высокий крутой утес, сверху донизу испещренный норами — квартирами. Жильцы забирались каждый в свою нору, вроде как первобытные люди — в пещеры. Они вернулись домой после трудового дня, за тюлевыми занавесками вспыхивал свет. Люди помыли под краном руки и лица, сменили рабочую одежду на домашнюю, сели за накрытый стол. А вода из крана с шумом течет и течет… До нас доносилось позвякивание тарелок, ложек и вилок. Но запаха еды мы не чувствовали — то ли воздух впитывал его в себя без остатка, то ли сами едоки не давали ему улетучиться. У нас в деревне запах даже бедняцкого булгура разносится по всей округе.