Сбив строй и лишь иногда оборачиваясь, чтобы отогнать наиболее ярых преследователей, норвежцы отходили к кораблям. Датчане наседали со всех сторон, но, измотанные и израненные, не спешили класть головы. Харальд сорвал голос, пытаясь за всеми уследить и всех направить, куда надо. Он видел, что из четырех вождей остался единственным на поле.

И тут его внимание привлек крик позади:

– Смотрите, дым! Усадьба горит!

– Сюда идут норвежцы! – В грид ворвалась служанка с вытаращенными глазами.

Ингер и Гунхильда разом вскочили, а в грид уже валила толпа челяди, оставшейся в усадьбе.

– Норвежцы! Идут сюда! – К ним устремился управитель, напуганный, как и все прочие. – Хозяйка, надо уходить!

– Но где же конунги?

– Идет сражение!

– Но разве… норвежцы уже прорвались?

– Нет, это другой отряд, они пришли в обход поля! Не похоже, чтобы они участвовали в сражении, они не ранены, и все у них в порядке.

Гунхильда и Ингер переглянулись. Такого они не ожидали.

– Много там людей?

– Человек двадцать!

– Да что ты, Грим, все пятьдесят! – загомонили вокруг.

– Бежим! – Ингер схватила Гунхильду за руку и потащила к выходу.

– Но постой, может быть, нам запереть ворота и отбиваться? Здесь крепкий частокол!

– Кто будет отбиваться? Мы с тобой разве что, остальные тут глупые бабы да рабы! Даже если раздать им топоры, разве они смогут отбиться от настоящих хирдманов? А если те выломают ворота бревном? Или закидают нас горящими стрелами, тут все загорится, и мы окажемся в ловушке!

Ингер была права, и Гунхильда больше не спорила. Толпа челяди устремилась наружу вперед них. За воротами они разу увидели вражеский отряд, спешащий сюда через пустошь: человек тридцать, и шедший впереди показался смутно знаком.

– Я помню того человека! – подтвердила Ингер, бросив взгляд в ту сторону. – Он приезжал с Сигурдом!

– Точно! – на бегу подтвердила Гунхильда, лучше знавшая Сигурдову дружину. – Это Эгиль Паук, я его хорошо помню.

– Чего ему тут надо?

– Вон они! – долетел до них голос Эгиля, словно отвечавшего на этот вопрос.

Копьем в руке он указывал на двух женщин перед воротами, одну в синем плаще, другую в красном.

Хакон конунг имел целью не только отомстить Кнютлингам и Инглингам. Не собираясь терпеть славу одураченного, он вознамерился любой ценой раздобыть хотя бы одну из отнятых у него невест, а если получится, то и обеих. Только здесь он узнал, что у Горма в гостях новоявленные родичи – и вероломный Олав, и его дочь. С одной стороны, это увеличивало силу, с которой норвежцам предстояло столкнуться, но с другой, давало возможность рассчитаться сразу со всеми обидчиками и захватить дочь или невестку Олава, не предпринимая плавание до фьорда Сле.

Увидев перед собой большое, хорошо вооруженное и сплоченное войско вместо нескольких конунговых и хёвдинговых дружин, Хакон понял, что ему, возможно, и не удастся пройти к усадьбе. И тогда он выделил три десятка человек одному из бывших спутников Сигурда, Эгилю Пауку, и послал его к Эбергорду с задачей захватить женщин. Едва ли Горм оставил много людей в усадьбе, собираясь встретить врага почти у ворот, а разогнать челядь труда не составит.

Эгиль Паук не просто помнил окрестности усадьбы – он знал в лицо обеих ускользнувших от Хакона невест. Да и любой бы сразу понял, где они, когда из ворот усадьбы выбежала напуганная толпа – две женщины в ярких нарядных одеждах выделялись в толпе серых и бурых рубах, будто цветы на груде золы. Одна из них, с женским покрывалом на голове, была в синем платье с красным хенгероком, а другая – с белым худом и в синем плаще. Они будто нарочно постарались, чтобы норвежцам было легко их узнать.

– Вон они! – рявкнул Эгиль, указывая копьем. – Обеих! Взять обеих! Но не повредить, иначе конунг убьет вас!

– Врассыпную! – взвизгнула Ингер, когда увидела, что норвежцы бегом устремились к ним.

Даже в этот тревожный миг у нее хватило ума сообразить, что ловить сорок женщин поодиночке гораздо сложнее, чем всех вместе. Гунхильда вырвала у нее руку и со всех ног кинулась к лесу. Туда же через ближний выгон устремились и другие – бежать в открытое поле, где было святилище и курганы, или к морю, где кипело сражение, не имело смысла. Как подхваченные ветром листья, неслись они по широкой тропе к опушке, а за ними топотали норвежцы, издавая негодующие восклицания. Кто-то из женщин постарше уже запыхался и повалился в жухлую траву, но на них никто не обращал внимания. Простых рабынь можно переловить и потом, но целью конунга были две знатные женщины. А их красные и синие платья было хорошо видно издалека, на фоне жухлой травы и полуоблетевших деревьев.

Гунхильда давно сошла с тропы и влетела в лес так далеко от Ингер, как только могла. Она поняла, что ловить будут именно их. Служанка могла бы затаиться где-нибудь и спастись, но не она.

– Вон она ты! – Кто-то выскочил перед ней из-за ствола.

Гунхильда подалась в сторону, будто испуганная лань, но тут же узнала Кетиля Заплатку. Нищий тяжело дышал, распространяя еще более сильную вонь, чем обычно. За ним стояла его дочь.

– Давай скорее! – Без лишних слов он кинулся к Гунхильде и, как ей показалось, попытался схватить за горло, но он всего лишь расстегнул золоченую застежку ее плаща и набросил его на плечи своей дочери. – И это давай! – Он содрал с головы Гунхильды худ из белой шерсти на льняной подкладке, с шелковой отделкой, и тоже бросил дочери.