– Куда пойдем? – спросил я.

– Куда-нибудь, – ответила Маша, – не стоять же здесь.

– Действительно. Тогда ведите.

Мы пошли по Садовой улице в направлении Невского. Геныч работал психиатром в психоневрологическом диспансере. Работа не из легких, учитывая контингент, с которым приходилось общаться, но Геныч справлялся. Сказывался его спокойный характер. В последнее время мы виделись не так часто, как раньше, но если встречались, время проводили с огоньком.

– Как вообще жизнь-то? – спросил Геныч. – Как работа?

– Ничего работа, пока не доконала. Терпим друг друга.

– Хорошо.

– Если серьезно, то все нормально. Работа даже нравится. Не всегда, но местами кажется, что это гораздо лучше того, что могло бы меня ждать.

– Вот, замечательно. Я рад, что ты понимаешь это.

– Я рад, что жизнь не подкидывает мне других подлянок, кроме этой осени, а это уже прекрасно. Пережить осень в Питере – это, сам знаешь, тоже не просто. Я бы на месте бога создал в раю санаторий для бывших петербуржцев – они заслужили.

– Да уж. Город психов на самом деле. Как осень началась, клиентов у нас в диспансере прибавилось.

– Кто бы сомневался.

Мы зашли в небольшое полуподвальное заведение на Апрашке под названием «СССР». Маленький бар был оформлен в стиле ностальгии по Советскому Союзу: на стенах, обклеенных старыми пожелтевшими газетами «Правда», висели агитационные плакаты, портреты Ленина и Сталина, пионерские галстуки и прочие атрибуты канувшей в лету эпохи. Вдоль стен стояли невысокие столики с пепельницами и играми, окруженные миниатюрными табуретками. Посетители почти целиком состояли из завсегдатаев и друзей бармена, они резались в нарды в углу. Мы сели за свободный столик и заказали пива.

– Ну, за встречу, – сказал Геныч, когда мы расселись и нам принесли заказанное пиво.

– Давайте, – вторил я, – за встречу. Хорошо, что встретились.

Мы пригубили пива и достали сигареты. В баре играла музыка: какая-то чудовищная смесь скрежета и свиста, дополняемая рваным ритмом барабанов, кажется, это был новый набирающий популярность стиль – дабстеп.

– Как люди могут такое слушать? – задал я вопрос самому себе, но получилось вслух.

– Ты ничего не понимаешь, – ответила Маша, – это дабстеп, модное сейчас направление электроники.

– Это примитивизм какой-то. Для меня самое модное направление электроники – это Депеш Мод или же Продиджи, если хочется чего-то экстремального.

– Продиджи – это уже прошлый век, про Депеш Мод вообще молчу.

– Пусть прошлый, хронологически против истины ты не грешишь. Но тогда я за прошлый век, чем за эту какофонию.

– Не ссорьтесь, девочки, – Геныч затянулся сигаретой и выпустил густое облако дыма.

– Сам ты девочка. Ты-то что думаешь по этому поводу?

– Ничего не думаю. Нирвана круче всех, Курт Кобейн живее всех живых.

– С этим никто и не спорит.

– Тогда давайте еще выпьем.

– Давай. За понимание тогда.

Выпили еще пива. Потом молча докурили. Дабстеп закончился, заиграла медленная рок-баллада. Елей на душу. Я откинулся на табуретке, прислонившись спиной к стене.

– В шахматы не хочешь сыграть? – предложил я Генычу, на соседнем пустующем столике лежала шахматная доска.

– Не хочу, если честно. Да и в шахматах не силен.

– Ну, как знаешь.

– А вы Боярский пробовали? – спросила внезапно Маша.

– Это усатого мушкетера что ли?

– Нет. Это коктейль такой. Называется Боярский.

– Портвейн с колой?

– Нет же. Давай, я возьму, и ты попробуешь? Хорошо?

– Валяй.

– Тогда я возьму всем нам по Боярскому.

Маша сорвалась в направлении бара. Боярский – так Боярский, я был не против. Я посмотрел на Геныча. Геныч расслабленно пил пиво.

– Жениться еще не надумал? – спросил я.

– Думаю над этим. Наверное, пора…

– Ага. Вы же давно вместе.

– Давно.

Вернулась Маша с тремя стопочками, в каждой плескалась взвесь из нескольких разноцветных ингредиентов.

– Пить надо залпом, – сказала она.

– Хорошо, тем лучше – мне трудно смаковать незнакомую мне жидкость. Вдруг этот красный слой – лягушачья кровь?

– Это соус табаско. А вообще – пей давай, не разговаривай.

Мы стукнулись стопочками и выпили. Боярский легко провалился внутрь моего пищевода. Осталось только уксусное послевкусие. Я поспешил сообщить об этом Маше: