— Они прекрасно знают, что мои мальчики возбуждают аппетит в клиентах и приводят их в щедрое настроение. Это выгодно владельцам дайнера.

Но сейчас наш разговор был о другом:

— Эта штука действует безотказно. Она круче значка полисмена.

Он поправил ожерелье на моем черном свитере. Я уже знал, что близится день, когда он «повяжет» меня. Именно сегодня — и именно для этого я специально одолжил черный свитер у Сары. Ведь на черном енотовый пенис смотрится превосходно.

— Слышала, сегодня тебе причитается косточка, — крикнула она из душа. Мы жили в крошечном одноместном номере мотеля, который оплачивал один из постоянных ухажеров Сары. «Какой бы дешевой ни была комнатенка, — говорила она, — но без душа нельзя — женщине приходится мыться не меньше, чем шахтеру».

Она забила сток ванны «тампаксами» и заткнула верхний слив полотенцем, чтобы наполнить ванну до самых краев. Теперь Сара скорчилась в углу, где хлестал душ, и сидела там, точно брошенный ребенок под дождем.

Я порылся в пластиковом «дипломате» и выудил черный свитер. Прижав его к лицу, вдохнул знакомый запах сигарет и алкоголя, безуспешно маскируемый ароматом дезодоранта.

— Не трогай мою кожаную юбку! — прокричала она сквозь шум водопада.

Я приставил лоб к двери, заорав в ответ:

— Я пока еще мальчик!

До меня донесся ее откровенный смех:

— Это тебе кажется.

Я постучал в дверь — звук получился неожиданно громким.

— Ты не первый, кто идет этой дорогой, — издевательски засмеялась Сара. Из ванной комнаты пахло ароматным детским шампунем.

Как здорово, мечтал я, отработав свою смену на трассе, ввалиться домой, залезть в ванну и заслуженно отмокать. «Пузырьки» Сары находились под вечным запретом. «Заработай на свои!» — заявляла она, стоило мне притронуться к флакону с розовыми детскими попками.

— Сегодня вернусь со своими пузырьками, — крикнул я сквозь дверь.

— И оставь ключи, пока не внесешь свою половину за квартиру, — сказала она, заметно изменив интонацию, отчего приятно щекотнул страх.

Схватив черный свитер, я открыл входной замок и вернулся к ванной:

— Ты сама еще не расплатилась за квартиру, так что скоро вылетишь за дверь, когда я заработаю на трассе больше тебя!

После чего метнулся к выходу. Плеснув водой, она стала выбираться из ванны, не успел я договорить этих слов. Захлопнув дверь, я припустил вперед, не оглядываясь.

— Отлично смотрится на твоем свитере, — заметил Глэд, покончив с манипуляциями.

Я посмотрел в зеркальное стекло витрины дайнера: там отразились тускловато-янтарные косточки — точно пожелтевшие зубы любителя жевательного табака.

Глэд фыркнул, обдав меня брызгами отвара из кентуккийского кофейного дерева, который он потягивал из чашки.

Я старательно вытер лицо. Дальнобойщики втихомолку поговаривали, что Глэд прикончил нескольких водил, которые плохо обращались с его мальчиками. И сделал он это при помощи напитка из кофейного дерева.

— Только какой-нибудь хамоватый янки, лишенный чувства собственного достоинства, способен обидеть беззащитного мальца, который оказывает ему ночные услуги, — как-то услышал я от Большого Тодда с Тягача, прочавкавшего это, загребая вилкой в рот веллингтон из королевского лосося под картофельным пюре с трюфелями.

— «Янки-шоферюги», — процедили еще с десяток дальнобойщиков, харкнув в плевательницы, прикрепленные ровно в полутора футах от их кабинок. В большинстве случаев они промахивались и попадали на мраморный линолеум.

То и дело появлялся какой-нибудь водила, откровенно хваставший в дайнере своими приключениями…

Они и не заметили, как в помещении наступила тишина. Один северянин прикалывался, нацепив себе на шею отнятое у мальчишки «ожерелье» от Глэда. Он даже не оторвался от перченых медальонов из жареной курятины, когда парнишка вошел в дайнер — с лицом, полопавшимся, как переспелая слива, от синяков и кровоподтеков, в сопровождении Глэда. Парень кивнул в сторону янки. Глэд передал мальца в руки матушки Шапиро, «мамзели» притона, где в трейлерах проживали его ребята, у которых не было другой крыши над головой.

Разговор за столами сразу оживился, как происходит, когда все делают вид, что не замечают происходящего. А все уже догадывались, что неминуемо должно произойти.

Потому что все услышали песню. Из музыкального автомата, с пластинки со вполне обыденным номером 24, сторона «Б», зазвучало «Плохой, плохой Лерой Браун».

Все сделали вид, что совершенно не замечают, как Глэд неторопливо проходит на кухню сквозь качающиеся двери-перегородки и у всех на глазах снимает кожаный кисет со шнурка: у него на шее, рядом с енотовым пенисом невиданных размеров, висели два одинаковых мешочка. И только Глэд мог отличить один от другого. Голубчик Болли оторвался от суфле с тунцовой лапшой, с которого снимал пробу, и взял переданный Глэдом кисет. Все прекрасно знали, что этот поваренок из команды тех же мальчиков. Глэд пристроил его у плиты в должности шеф-повара, оплатив обучение, так что Болли оставался при делах, продолжая приносить удовольствие клиентам — пусть несколько иным способом, чем он делал это раньше (что, впрочем, всех вполне устраивало, поскольку повар он был гениальный). У Болли имелся даже собственный помощник, Пакстон Мэкалвай. Глэд отправил этого парня в кулинарное училище, но, поскольку кандидат оказался безнадежным — в первую очередь из-за полной безграмотности, он очень быстро вылетел оттуда и продолжил свое образование непосредственно на кухне, под присмотром Болли.