Кассирша сверкнула браслетами, поправляя прическу.

— Да пороть надо, чтобы неповадно было, — сказала она, вдруг напомнив этими словами Шнайдера Грузоперевозки.

— Тогда бы и кражи в магазине прекратились, — проворчал охранник. — Тогда бы уж никто не полез воровать. Двое парней-упаковщиков, чуть постарше меня, уставились с другой стороны зеркального экрана. — Что ж, теперь, пожалуй, самое подходящее время.

Мама встала и пригнула меня к столу. Сердце забилось чаще, откликаясь на знакомую позу.

— Пожалуйста, — прошептал я.

— Ну, теперь мы увидим раскаяние, — заржал Говард и злорадно расстегнул ремень. — Скоро и слезы увидим.

Мать нагибала меня все ниже, навалившись всем телом.

— Быстро снимай штаны.

Я искоса взглянул на нее, и в ее глазах полыхнула знакомая ярость. В самом деле, кто просил меня в этот раз попадаться на кассе.

— Прошу прощения, — сказал Говард матери, извлекая ремень из брючных петель.

Я увидел, как девушка с кассы закусила губу.

— Пожалуй, мне пора, — сказала она и направилась к выходу.

— Куда же вы, дорогая! — задержала ее Сара. — Не уходите. Пусть ему будет стыдно. Раз он крал у вас на глазах, пусть и наказан будет так же.

Я остановил взгляд на мальчишках в зеркальном стекле. Мама, покачав головой, чуть заметно улыбнулась мне. Я чувствовал, что все уставились на меня в ожидании — их взгляды согревали, уняв дрожь, и точно Бэтмен, несущийся по своему тоннелю на очередной подвиг, я внезапно ощутил себя героем, способным перенести все. Даже невозможное. И я смог налечь грудью на стол и спустить штаны. Дрожащими руками я удерживал их и бормотал молитвы, уже чувствуя, что сейчас произойдет. Ремень Говарда падет на меня — и я буду наказан. Сейчас он словно бы становился моим отцом, рукою карающей и ласкающей. Он и стал моим новым любящим отцом, ежедневно повторяя эту процедуру, пока мы не убрались из его трейлера три с половиной месяца спустя, прихватив заодно его деньги, кольцо и золотые запонки.

Пусть меня накажут, пусть — пусть увидят, до чего я мерзок и порочен. Только бы они не узнали о том, что известно маме — и о том, что, пытаясь меня наказать, они делают только хуже. И слезы, сжигавшие меня сейчас изнутри, только усугубляют мою вину.

Потому что в моих джинсах притаилась вожделеющая наказания плоть, моя багровая эмблема страсти и вины, в ожидании часа, когда я буду раскрыт и окончательно от нее избавлен.

Ремень хлестал по моему телу со всех сторон, не оставляя живого места, я чувствовал его всюду, и слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. Раскаяние, раскаяние. Я хотел раскаяния. Я хотел покаяться во всяком своем греховном помысле или деянии, совершенном мною или только задуманном. Но я не мог сейчас говорить — я мог только кричать, с каждым разом все сильнее, и правда изливалась из меня этим криком, минуя слова. И мне это нравилось, мне становилось легче, я упивался этим состоянием. Даже когда он стал целить ремнем между ног и боль стала совсем невыносимой, я был точно юркий москит, сосущий кровь из наказующей руки Господней, простирающейся с небес. Я все еще вожделел, хотя пах у меня был отбит основательно. Я просил все жарче, все горячей, пытаясь уйти от того, что всегда, словно тень, преследовало меня по пятам. И, когда я бессильно повис на дыбе, раскачиваясь, мокрый от пота и трясущийся в судорогах, я понял, что этот дразнящий запах был запахом моей крови. Его лезвие взрезало мне пах, выполнив мою горячую просьбу. Он помог мне спастись. Одна рука ласкала, другая терзала.

Помню, как еще маленьким впервые посмотрел по телевизору фильм про Питера Пэна. В детских садах, где мне доводилось бывать, все хотели играть в пиратов и индейцев. Я же мечтал лишь о роли Питера Пэна, который терпеливо сидит в ожидании, пока Венди берет большую иголку и с жалостью, а, может, и с любовью пришивает тень к его ногам. И меня всегда занимало: возбуждает ли его эта боль, как возбуждает меня наблюдать за ней.

Так я висел на цепях, и голоса журчали как кровь у меня в ушах. Я смотрел на свою тень, плотную и осязаемую, как меловые очертания трупа на полу, оставшиеся после выезда следственной бригады, и молился. Может быть, еще одно такое движение ножа, всего одно — отделит мою тень навсегда?

Глэд воздел ожерелье точно нимб у меня над головой.

— Вот эта вещь, — сказал он, склонившись надо мной так, что я видел перед собой лишь коричневые пятнышки на бледной коже его лица, — послужит тебе защитой.

По поводу этих веснушек строились различные догадки, но я знал, в чем тут дело. Глэд сам рассказывал. Это примесь индейской крови давала знать о себе. Недаром он считался местным магом и имел высокий авторитет среди сутенеров.

— Мои предки из племени чокто, — рассказывал он за завтраком в «дайнере» [13] под названием «Голубятня». Перед нами стояла тарелка яиц под голландским соусом и пончики с хурмой, каждый толщиной в Библию. Я знал, он хочет взять меня на работу. Его кодло славилось по всей стране. «Крошкам Глэда» не приходилось торчать на стоянках, на них делались заказы иногда за несколько месяцев до прибытия клиента. Все «принцессы обочины» были разряжены в китайские шелка, французские кружева и синтетическую кожу из Германии. Так что, если не обратить внимания на енотового пениса на шее, не узнаешь, что за «красотка» перед тобой. Большинство из этих пацанов когда-то сбежали из дому и застряли на стоянке, чтобы накопить деньжат и смыться потом с каким-нибудь водилой путешествовать дальше по Америке. Иные, правда, были из местных — у кого домочадцы работали на трассе. Что такое ребята Глэда и чем они занимаются — всем местным совершенно побоку. Ящерицы говорили, будто Глэд затыкает всем глотку деньгами. Сара же рассказывала, будто причиной тут водители грузовиков, уверенные, что Глэд поставляет им лучших мальчишек. И местный закон не рисковал лишать бывших зеков их ностальгических тюремных утех. Но я-то знал, что все дело тут в енотовом пенисе.

Именно его он и держал над моей головой.

Я пригнулся, и кожаный шнурок скользнул мне на шею. Я видел как парни Глэда поигрывают такой штуковиной, сидя за столом. Завидев это, официантка только бросала на кухню: «Заказ для той сладкой парочки Глэда». После чего ни о каком счете речи не шло.

Ящерицы утверждали, что Глэд оплачивает их кредит в барах и кафе, как добрый «папик», готовый на все, чтобы ублаготворить свое чадо. Сара же была уверена, что все официантки просто водят шашни с Глэдом и его командой. Однако Глэд быстро просветил меня на этот счет: