— А почему решили поменять задание? — спросила Лида.

Я обернулся, но она почему-то сделала вид, что не замечает меня, продолжая, нахмурившись, смотреть на Тихонова.

— Учебная часть, — махнул Тихонов. — Но на самом деле это задание также часто использовалось на первых лабораторных, завалить его, — Тихонов хихикнул, — практически нереально. Я вообще не помню… ну, скажем так, вспоминаю с трудом случаи, когда кто-нибудь не проходил это задание… Итак…

Тихонов, наконец, вышел из тени и остановился рядом со мной, оглядывая собравшихся в аудитории студентов.

— Есть ещё вопросы?

Вопросов не было.

— Что ж, — сказал Тихонов, — тогда подключаемся. Я начну с первого ряда.

Лида была второй.

Я сел в кресло и обернулся. Тихонов на секунду склонился над её терминалом, щелкнули тугие тумблеры, и я заметил, как Лида поёжилась и зябко повела плечами. Тихонов несколько секунд сосредоточенно изучал терминал, проверяя что-то, а потом взглянул, улыбаясь, на Лиду и предложил ей садиться манерным движением руки. Лида тихо кивнула головой, пригладила собранные на затылке волосы и опустилась в кресло.

— Расслабьтесь, — сказал Тихонов. — Всего несколько секунд…

И в этот момент Лида посмотрела на меня — испуганным отчаянным взглядом, моля о помощи. Её руки напряглись, а пальцы вцепились в подлокотники, словно немая машина пустила электрические разряды во все нервы в её теле.

Я вздрогнул и чуть не вскочил на ноги.

Неожиданно Лида расслабилась, кисти её разжались и безвольно свесились с подлокотников, а открытые глаза — её пронзительные зелёные глаза, которые она так часто прятала от меня, отворачиваясь или склоняя голову — остекленели и уставились в одну точку.

— Вот и чудненько, — сказал Тихонов. — А страху-то было.

Я почувствовал ледяной озноб.

— Следующий, — сказал Тихонов и подошёл к последнему в первом ряду терминалу.

Я продолжал сидеть, повернувшись, и смотрел на Лиду, застывшую в кресле. Её лицо ничего не выражало, взгляд был пустым и мёртвым, а рот слегка приоткрылся, как будто в то самое последнее мгновение — перед тем, как пустота поглотила её — она пыталась что-то сказать мне, но не смогла, и слова эти теперь навсегда застыли у неё на губах.

Я даже не заметил, как ко мне подошёл Тихонов.

— Не желаете присоединиться? — спросил он.

— Что? — не понял я.

— Ваша очередь, — сказал Тихонов.

Я кивнул головой и откинулся на спинку кресла.

— Просто расслабьтесь, — повторил уже в пятый раз Тихонов и щёлкнул тумблером на терминале…

Свет.

Это невыносимое сияние сводило меня с ума. Я застонал и закрыл лицо руками. Мне хотелось только одного — спрятаться, спастись от безудержного света. Но спасения не было. Вокруг уже не существовало ничего, кроме света.

Я лежал на холодном металлическом полу рядом с кроватью.

Из стен исходило ровное свечение. Перед моими обожжёнными глазами плыли неровные цветные круги. Я почти ничего не видел. Казалось, мои тюремщики решили лишить меня зрения.

— Прекратите! — крикнул я. — Я ничего не вижу! Выключите! Выключите свет!

Откуда-то издалека, из самых стен, послышался глухой нарастающий рокот, который становился пронзительнее и выше с каждой секундой, пока не рассыпался в треске странных электрических помех. Можно было подумать, что кто-то пытается включить неисправную громкую связь.

— Свет! — крикнул я.

У потолка раздался надрывный звон, на секунду я даже услышал чей-то искажённый модулятором голос, но не смог разобрать ни слова.

Я перевернулся на живот и попытался встать, но лишь с трудом приподнялся на дрожащих руках. Сил больше не оставалось, руки мои безвольно согнулись, и я упал, уткнувшись лицом в металлический пол.

— Свет… — прошептал я, хотя и понимал, что меня никто не слышит.

Я попытался представить себе темноту — глубокую холодную тьму, в которой нет ни единого источника света, идеальную чёрную тень, накрывающую меня с головой, поглощающую всего, без остатка, но, даже зажмурив глаза, я не видел ничего, кроме опустошающего белого сияния.

Свет пожирал меня, я таял в этой ослепительной бездне.

Я не чувствовал ни ног, ни рук, и даже калёный холод металлического пола уже не обжигал моё неподвижное парализованное тело. В последней беспомощной попытке хоть как-то сопротивляться этой уничтожающей меня силе я попытался приподнять голову и — провалился в пустоту.

Я ослеп.

Это было первой, вспыхнувшей, как умирающий зрительный нерв, мыслью, но я не почувствовал ни страха, ни разочарования, ни боли — лишь странное холодное облегчение, спокойствие, пустоту. За все дни моего заточения зрение стало лишь источником безумной бессмысленной боли, и даже когда глазам моим позволяли отдохнуть, я не мог доверять тому, что вижу.