— Михаил Иванович, взгляни, к нам никак гости. — Бельский сунул помощнику бинокль.

— Ну-ка, ну-ка, — хриплым со сна голосом сказал тот и приник к окулярам. — Точно. Судя по всему, какой-то важный гость из столицы. — И вдруг, поймав в мощную оптику лицо глядевшего в их сторону высокого грузного человека, едва не выронил бинокль.

— Да это же… это сам князь Потемкин! — воскликнул он, вспомнив, что видел это лицо на одной из картин, в прошлом году в Эрмитаже. — Точно, Григорий Александрович Потемкин, фельдмаршал, князь и фаворит Екатерины Великой!

Давай Валера, дуй вниз и прошвырнись по отсекам. Чтобы вся вахта привела себя в порядок и была готова к встрече. Интенданта и кока на камбуз, пусть быстро варганят, что повкусней. Ну, давай, чего стоишь! — заорал он на остолбеневшего Бельского и тот, загремев сапогами по трапу, обрушился в люк.

После этого помощник взглянул на светящийся циферблат наручных часов — было без четверти шесть.

— Шустрый, однако, фельдмаршал, — подумал он, снова вскинув бинокль к глазам. — Ни то, что наши генерал-адмиралы, те в это время обычно дрыхнут.

— А вот и кэп, — увидел он вышедшего из подъехавшего экипажа Морева. — Видать, подняли с постели.

Когда Морев, козырнув стоящим на причале, о чем-то заговорил с Потемкиным, а спустя непродолжительное время вся группа направилась к стоящей неподалеку губернаторской яхте, Лобанов вызвал наверх мичмана Ксенженко и приказал тому быть готовым пришвартовать отвалившую от причала яхту.

— Есть! — ответил тот и, спустившись вниз, поспешил на носовую надстройку.

Когда яхта подошла к борту, мичман принял с нее пеньковый швартов, набросил его на лодочный кнехт, а потом установил поданный с борта яхты узкий трап.

— Смир-рна! — на весь залив рявкнул, вскинув руку к пилотке Лобанов, едва нога шедшего впереди командира ступила на трап, и Ксенженко, а вместе с ним и команда яхты, застыли истуканами.

— Вольно, — поднял вверх голову Морев и пригласил гостей следовать за собой в носовую часть ракетоносца.

— Да это же настоящий левиафан! — поразился светлейший, взирая на высящийся над ними мрачный массив рубки, с крестообразно раскинутыми по ее сторонам громадными лопастями рулей и холодно блестящими глазами задраенных иллюминаторов.

— Вот-вот, ваше сиятельство, и я то же молвил, когда впервые увидел сие чудовище, — наклонился к светлейшему Мельгунов.

— И какое же имя носит столь грозный корабль? — поинтересовался у Морева князь.

— К сожалению, имени у него нет, только бортовой номер.

— Однако, — несколько разочарованно протянул светлейший.

В этот раз, хорошо помня печальный случай с наместником, Морев приказал Ксенженко отдраить входной люк первого отсека и спуститься вниз первым, для подстраховки.

Затем, пригласив гостей следовать за собой, шагнул туда сам. Сопящего и оскальзывающегося на перекладинах трапа светлейшего, они с Ксенженко бережно приняли под руки, а Мельгунов, уже имеющий определенный опыт, довольно ловко спустился сам.

Вслед за этим последовала экскурсия по крейсеру подобная первой, с той лишь разницей, что светлейший не подавал каких-либо признаков страха или растерянности.

И в этом не было ничего удивительного.

Фаталист и прагматик по природе, он на все смотрел философски и с практической точки зрения. Еще тогда, в Санкт-Петербурге, слушая рассказ адъютанта Мельгунова и разглядывая снимок крейсера, Потемкин сразу же понял, какие небывалые возможности открываются перед страной, которая его заполучит. Теперь же, воочию увидев его, светлейший размышлял, как сделать так, чтобы крейсер, с его экипажем, остался в России и послужил на благо Империи. И, естественно, под его началом.

Познакомившись с Моревым и оценив поведение того при встрече и теперь, на борту крейсера, князь сделал для себя вывод, что перед ним смелый и решительный человек, осознающий свою силу и независимость. А потому вести себя с ним следует, как с равным.

Когда Морев и сопровождавший гостей помощник завершили показ корабля и предложили им позавтракать на борту, светлейший с готовностью согласился, и все направились в офицерскую кают-компанию.

Она вновь блистала белыми накрахмаленными скатертями, позолотой фаянса и холодом мельхиора. В этот раз коки приготовили традиционный салат оливье, борщ по-киевски, с посыпанными чесноком пампушками, плавающие в янтарном масле украинские вареники с мясом и пышные пироги с творогом. Кроме того, на столах красовались хрустальные графины с рейнским и приготовленным по особому рецепту клюквенным напитком.

Во время обеда снова провозглашали тосты за Екатерину, светлейшего и команду крейсера. Любивший малороссийскую кухню Потемкин, остался весьма доволен обедом, однако, вопреки своему правиду, ел и пил в меру, обдумывая свои дальнейшие действия.

Через час, тепло простившись с командованием корабля и пожелав встретиться с Моревым на следующее утро у губернатора, светлейший отбыл на берег. Там он всласть попарился в губернаторской бане и, выпив жбан хлебного кваса, отправился почивать.