Полковник выбрал — подчиниться. И двенадцать часов не знал, что же он выбрал… Он успокаивал себя тем, что человек, обладающий кодами и «Красным паролем», наделен чрезвычайными полномочиями и действует наверняка.

Дальше все пошло еще чуднее. Вся Корниловская была убеждена, что приказ на передачу «Красного пароля» отдал он, Адамс. У него был неприятный личный разговор с главнокомандующим. Его полковничьи погоны держались на плечах с великим трудом. Спасало лишь то, что в ситуации постоянного сражения заменить его было некем. Вернувшиеся Сандыбеков, Хикс и Берлиани помочь ничем не могли: они были убеждены, что действовали если не по приказу, то с ведома комдива. Единственный человек, у кого можно было получить исчерпывающие объяснения, то ли погиб, то ли попал в руки красных. Его появление было в высшей степени неожиданным, а спасение — невероятным. На вопрос, мучивший Адамса, он уже давно ответил. Что спрашивать дальше — полковник не знал.

— Через полчаса начнется брифинг командиров дивизий и начальников штабов, — сказал он. — Та информация, которую вы передали, — насколько она достоверна?

— Им нет смысла врать.

— Им есть смысл врать. Речь идет о четверти миллиарда долларов.

— Они засветили своего агента в Главштабе.

— Они навесили на нас, кроме всего прочего, еще и мороку по поиску этого агента.

Адамс покосился на зеркало.

— Меня обвиняют в том, что я отдал вам приказ передать «Красный пароль».

— Я не передавал «Красный пароль». Вы же допросили Резуна, вы же знаете, что его передали из Москвы. Это было необходимо — оставить след в Москве…

— Но у вас была кассета. Капитан, вы понимаете все, что я говорю?

— Вполне.

— Сейчас мы, Главштаб, должны принять решение исключительной важности. Если ваши сведения верны, мы вынуждены бомбить советские аэродромы. Это — война без надежды на примирение. Мы не можем начинать ее только из-за израильских вертолетов, капитан.

— Чего вы от меня хотите?

— Вы будете сопровождать меня на брифинг. Вы повторите все, что говорили здесь. Все, что касается Востокова, «Красного пароля», кодов и своего ГРУшника. Вы должны снять с меня обвинение, потому что иначе Басманов всех задавит авторитетом командующего и нагнет к поискам перемирия… И боюсь я, что утром нас все равно засыплют бомбами…

— Может быть, я плохо соображаю с недосыпа… — Капитан потер пальцами лоб. — Но какие тут обвинения? Хоть бы вы триста раз приказали мне передать «пароль» — это было ваше право. Вторжение к тому моменту уже началось…

Адамс застыл на месте. Эта простая мысль не приходила ему в голову: он думал только о том, как доказать главнокомандующему свою непричастность к «развязыванию мятежа». Но ведь…

— Вы и в самом деле нуждаетесь в отдыхе, Верещагин. Жаль, что я не могу вам его дать. Это было не вторжение. Это было присоединение к СССР. Подписанное премьером и одобренное Думой. Капитан, мне все это так же тошно, как и вам, но Крым уже три дня считается территорией СССР, на которой СССР имеет право размещать свои войска. Как бы я к этому ни относился, но мы подняли военный мятеж.

— Я поднял военный мятеж, вы хотите сказать?

Адамс посмотрел на него. Как много значит нелепая бумажка… Не будь ее, не будь этого кретинского документа о вступлении в Союз, этого массового психоза под названием «Идея Общей Судьбы» — и те же действия капитана можно было обсуждать только в свете представления к награде и званию подполковника. А может, и полковника. Но бумажка есть, идиот-премьер ее подписал, а кучка идиотов-думцев, заигрывающих с идиотами-избирателями, одобрила. И вот — идиотизм рафинированный, тройной возгонки: он, командир Корниловской дивизии, только что с блеском разгромившей красных во всем Южном и Центральном Крыму, допрашивает человека, прошедшего через черт знает какой ад для того, чтоб сделать эту победу возможной.

Бред.

— Это говорю не я, — выдавил Адамс. — Это говорят многие работники Главштаба. В том числе — Главком…

— Они в большинстве?

— От них достаточно много зависит… Если они вам не поверят… то помоги Господь Крыму.

— Закажите еще кофе, ваше высокоблагородие, — попросил Верещагин. — Можно даже опять с бензедрином.

Адамс подумал, что бензедрин тут мало поможет. С Басмановым можно разговаривать только — как там у Катаева? — хорошенько накушавшись гороху…

— Итак, господа, мы оказались перед тяжелым выбором, — сказал Волынский-Басманов, едва Воронов закончил доклад. — Хотя я думаю, что решение здесь очевидно… Военная мощь СССР настолько велика, что невозможно и думать о переходе в наступление. Приняв решение о бомбардировке, мы начинаем затяжную войну, которая неминуемо обернется для Острова гибелью.

— Иными словами, — сказал Кутасов, — вы предлагаете капитуляцию…

— Ни о какой капитуляции не может идти речи, — возразил Волынский-Басманов. — Слово «капитуляция» применимо только к одной из двух или более воюющих стран. Мы — не страна, воюющая с СССР. Мы — его часть, это уже несколько месяцев назад было одобрено Думой. То, что произошло в Крыму, — военный бунт, инспирированный ОСВАГ и армейскими экстремистами. Де Голль в свое время наглядно показал, как нужно поступать в таких случаях. Чтобы спасти «форсиз», мы сами должны придушить военный бунт. Найти и выдать виновных.