Через год Шелепина вывели и из состава ЦК.

На пленуме ЦК, где было принято решение о созыве XXV съезда партии, в конце заседания Суслов предложил вывести из состава ЦК Шелеста, Воронова и Шелепина, мотивируя это тем, что они теперь не представляют те организации, которые их выдвигали в ЦК. Это была хорошо продуманная уловка убрать еще до съезда неугодных людей. В печати фамилии этих трех членов ЦК появились в общем списке выведенных из ЦК, где фигурировали, Например, Насреддинов и Чурикова, обвиненные во взяточничестве. Этот «сигнал» моментально был воспринят на местах. На Украине партийному активу преподносили эту меру как возмездие за нарушение устава партии, норм партийной жизни, ленинских принципов партийного руководства. И зачитывали подряд фамилии людей, выведенных из состава ЦК, без объяснения мотивировки…

Мы дружили с Шелепиным до последних дней его жизни. И до самого конца оставались единомышленниками. Говорят, ему не хватало решительности. Вот, мол, не пришел на Политбюро, когда меня освобождали от должности председателя КГБ. Говорят, что был болен. И он то же говорил. Я никогда не ставил этого ему в вину и никогда в нем не сомневался.

Всякие были попытки и раньше вбить клин между нами. Говорили, например: «Имей в виду, Шелепин — еврей». И придумывали ему какую-то еврейскую фамилию. Над такими «остряками» я только смеялся.

Когда я был в опале на Украине, я часто звонил ему, заходил в ВЦСПС, когда наезжал в Москву: мы там закрывались у него в кабинете, обедали и обсуждали в открытую все, что хотели…

В конце жизни мне даже пришлось его опекать: настолько согнули его тогда.

Все председатели КГБ, кроме Шелепина, стали генералами. Он же получал крохотную пенсию, и только много лет спустя ему дали «персональную». Да и то она была ниже, чем, например, у Мазурова или других членов Политбюро.

В общем, пришибли его по всем статьям. Он несколько подрастерялся и сник. Перестал общаться. Тяжело шел на интервью, чаще избегал их. Бывшие комсомольцы и бывшие наши сослуживцы, видя его подавленность, в его присутствии стали все больше обращаться ко мне как к более признанному лидеру. Он это чувствовал и, видимо, переживал.

Но как бы «шефствуя» над ним, я продолжал считать его лидером. В последние годы не было вопроса, по которому я не посоветовался бы с ним, а он со мной.

Сейчас мне очень его не хватает…

Подавляющему большинству руководящих кадров КГБ я доверял, и они меня поддерживали. Однако и в нашей среде были «днепропетровцы», занимавшиеся неблаговидным делом — доносительством. Брежнев получал информацию о всяких сплетнях, слухах, ошибках в нашей работе, недостойном поведении отдельных работников из уст этих сотрудников за моей спиной.

Руководителем и вдохновителем этой группы был генерал Цинев, работавший в то время заместителем начальника Управления военной контрразведки в центральном аппарате.

Цинев был старым контрразведчиком, прошел дорогами войны. Потом он возглавил Высшую школу военной контрразведки, а затем был взят в центральный аппарат КГБ. До войны работал в Днепропетровске и был очень близким приятелем Брежнева. Зная о его неблаговидной роли в аппарате КГБ, я попытался перевести Цинева на другую работу. Управление кадров предложило назначить его начальником Высшей школы КГБ. Это была работа намного самостоятельней прежней, и в беседах в управлении кадров с моими заместителями и со мной он не выдвигал никаких возражений. Однако через день после беседы с Циневым я был у Брежнева, и у нас состоялся довольно любопытный разговор.

— Я случайно узнал, что ты собираешься его убрать из центрального аппарата. Правильно ли это?

— Вчера он находился в вашем кабинете три часа, какая же тут случайность, — ответил я.

— Так ты все знаешь? — удивился Брежнев.

— Знаю, потому что не мог вам дозвониться. Точнее, дозвониться бы мог, только я знал, что вы заняты, что у вас посетитель. Так что я решил не использовать прямой телефон, пока вы не освободитесь. Много раз я спрашивал у секретаря в приемной о возможности вам позвонить. Ответ был один: «Генерал Цинев». Потому все и знаю. К слову сказать, генерал — мой подчиненный, и о том, что он идет на прием к генеральному секретарю партии, мне доложено не было. Мне известно, что вы друзья и можете встречаться на такой основе. Однако и после встречи с вами он не сказал мне ни слова. Разговаривая со мной, против перевода не возражал. Теперь вижу, что он предпочел бы остаться в аппарате. Однако с этим вопросом пошел прямо к вам. Как же мне с таким генералом работать?

— Знаешь, я бы его извинил, перед тобой он не осмелился поставить такой вопрос…

— Передо мной не осмелился, а перед генеральным секретарем отваги хватило?

— Ты же знаешь наши отношения.

Цинев не только остался в центральном аппарате. Год спустя я был вынужден под давлением отдела административных органов ЦК КПСС, наперекор собственной воле, повысить его в должности и сделать начальником Управления военной контрразведки.

Не очень много было сотрудников, помогавших Циневу в его доносительстве: один из начальников Управления, генерал из погранвойск, один работник партийного комитета центрального аппарата и еще пара человечков.

Я думаю, что остальные члены Политбюро, разумеется, кроме Шелепина, о моих сложных отношениях с Брежневым не знали, а может быть, и не очень-то хотели знать. Сам Леонид Ильич до поры до времени все наши разногласия старался не афишировать.

У страны было коллективное руководство, однако наиболее сильные голоса в Политбюро принадлежали четырем ведущим деятелям. Кроме Брежнева это были председатель Президиума Верховного Совета Н.В.Подгорный, председатель Совета Министров А.Н.Косыгин и главный идеолог М.А.Суслов. Брежнев понимал, что если бы он с самого начала стал проводить своих людей на слишком высокие посты, это не осталось бы незамеченным, а его позиции еще не были достаточно прочными. Он пошел по другому пути: окружил высших руководителей своими информаторами из второй шеренги и держал их под тщательным наблюдением. Как это выяснилось в 70-е годы, таких руководителей было достаточно много, не я один.