— Хороший мальчик, ты же хороший мальчик, правда? — Конь поворачивает голову и смотрит на меня своими большими умными глазами.

Экипаж тоже в идеальном состоянии. Колеса хорошо смазаны и поворачиваются совершенно бесшумно. Конь недовольно фыркает. Он думал, что я веду его в конюшню отдохнуть.

— Не сейчас, милый. Придется еще побегать.

Он снова протестующе фыркает. Но я глажу его морду и лоб, и он успокаивается. Я дергаю за повод, и он идет, почти не сопротивляясь. Хорошая лошадь. Мне повезло.

Я забираюсь на козлы, кладу записки Ученого рядом с собой и берусь за вожжи. Наверное, следовало бы покормить коня, прежде чем отправляться, но еда скорее всего в конюшне. У меня нет возможности туда попасть. И времени тоже.

— Но! — кричу я, встряхивая вожжами.

Конь не двигается с места.

— Но! Но! — кричу я громче.

Он стоит на месте, мои крики его не впечатлили.

Я не знаю, что делать. Раньше я всегда ездил верхом, а не в экипаже.

— Пожалуйста, — тихо произношу я, — давай поедем.

Конь ржет и мелкой рысью трогается с места, высоко подняв голову, гордый и уверенный в себе.

Обожаю его.

Мы останавливаемся у Купола. Конь пьет из пруда, а я захожу в хижину за одеждой геперов. Когда я возвращаюсь, он все еще пьет, опустив морду в воду. Наконец он поднимает голову и одобрительно фыркает. Кажется, он готов сотрудничать, так что я подношу одежду к его морде. Судя по тому, что конь прижимает нос к ткани и принюхивается, пока не запоминает запах, он понял, чего я от него хочу. Пауза. Он снова фыркает, разбрызгивая смесь воды и слюны, а затем с видом мудреца смотрит большими печальными глазами куда-то за горизонт. Моргает, один, два раза, а затем, словно это было достаточным приглашением, не спеша идет вперед, не дожидаясь, пока я вернусь на козлы. Я хватаю вожжи и прыгаю наверх.

«Приведи геперов обратно…»

Перед моим внутренним взором вновь встают слова, написанные Пепельным Июнем. «Я стараюсь, — хочется мне сказать ей, — стараюсь как могу». Мне столько хочется ей сказать. Что я жив. Что ее жертва была не напрасна. Что я получил ее письмо. И что сейчас я изо всех сил стараюсь ее спасти. Мне хочется отправить к ней свои мысли. Через расстояние, через цемент и металл, через дверь люка, прямо в ее разум.

Быстрее.

«Я не знаю», — хочется мне сказать ей. Я не знаю, есть ли у меня время. Я даже не знаю, удастся ли мне вообще найти геперов или убедить их пойти со мной. Не знаю, получится ли у меня обмануть их или они сразу поймут, что я просто пытаюсь заманить их в ловушку. Что я собираюсь использовать их как приманку, заставить вернуться сюда, в логово хищников, где они окажутся так близко, что никто — ни охотники, ни гости, ни сотрудники Института, ни конюхи, ни уборщики, ни охранники, ни кухонная прислуга, ни портные, ни репортеры, ни операторы — не сможет с собой совладать. Особенно когда прольется кровь геперов и воздух наполнится ее запахом. И в этот момент, когда сотни хищников вырвутся наружу и попытаются присоединиться к пиру… Даже тогда, Пепельный Июнь, не знаю, хватит ли у меня времени проскользнуть внутрь и спасти тебя.

Быстрее.

— Но! — вскрикиваю я, хлопая вожжами сильнее, чем нужно. — Но!

И он скачет быстрее, земля под нами превращается в размытое пятно, его мышцы ходуном ходят под шкурой. От неожиданной скачки у меня кружится голова, такое впечатление, что мое дыхание сдувает. Институт превращается в точку, скрывается позади, мы углубляемся в неисследованные просторы Пустоши, и я испытываю странное чувство. Может быть, дело в ветре, треплющем мои волосы, солнце, без помех льющем свои лучи на меня, восточных горах, которые становятся ближе, или блестящей конской шкуре и свободно развевающейся гриве. Но не только красота так действует на меня. Нет, дело в противоречии. В том, что она открылась мне посреди невыразимого ужаса. Красота этого места, этой лошади. У меня текут слезы. Я не в состоянии все это осознать.

— Ха! — кричу я на пределе голоса. Пыль, летящая из-под копыт, делает мой крик хриплым. — Ха!

«Приведи геперов обратно».

Я иду, Пепельный Июнь. Иду.

Сапфировое небо расстилается над нами. Небольшие облачка усеивают небо, как пропущенные кусочки выкрашенного в синий холста. Когда песок сменяет твердая корка, конь набирает скорость и яростно скачет вперед. Так быстро, что на ухабах я подскакиваю со своего места и на какую-то долю секунды оказываюсь в воздухе.

Я гляжу по сторонам со всем старанием, но, за исключением редких акаций, не вижу ничего, кроме жесткой травы и еще более жесткой земли. Никаких животных, нет даже гиен или диких собак. Только грифы парят высоко в небе.

Спустя полчаса бешеной скачки я по-прежнему не вижу никаких признаков геперов.

— Тпру, родной, тпру, — кричу я, натягивая вожжи. Конь переходит на рысь и наконец останавливается. На его черной как смоль шкуре блестит пот, струйки стекают по мощной груди. — Отдохни немножко, хорошо, лошадка?

Я развязываю завязки записной книжки Ученого и открываю ее на пустой странице. Под светом солнца цвета и линии карты просачиваются из глубины бумаги. Принимается дуть сильный ветер, и я вынужден прижать страницы руками. Используя груду валунов неподалеку как ориентир, я ищу, где мы находимся. Детальность карты снова поражает меня: передан не только цвет камней (грязновато-серый), но и их количество (четыре).

Но где же геперы? Они не могли уйти так далеко. Даже если они бежали, я бы уже нагнал их.