Дело оставалось за малым: уговорить Москву, лучшим образом представив ей Столяра.

За этим они, собственно, и приехали.

В том, что Шурик Лукашонок слабак, Дудинскас не сомневался.

Опоры даже в ближайшем окружении у него нет. Его слишкомбоятся, понимая, что каждого он в конце концов выгонит или посадит [120] . Страх, известно, — не лучшая из опор. Тем более когда боятся они не только его, а еще и перспективы отвечать за все, что здесь с ним наворочали... Если не успеют переметнуться,получив старый портфель из новых рук.

Вот эти портфели (по замыслу) и должна была предложить им Москва. Однажды пригласив Месникова, Матусевича, Сорванца, ну еще министра обороны, кого-то из правительства... — вполне достаточно десятка человек.

Москвы Батькабоится. И если, вернувшись из Первопрестольной с портфелями, любой из там утвержденныхлегонько бы его пнул, нет сомнений, что, заскулив, он тут же бы и вылетел — хотя бы потому, что знает, как много нашкодил. Кто способен пнуть? Столяр — первый, у кого хватило бы духу. Необходимая жесткость в нем есть.

Кроме всего, так совпало:Дудинскас действительно могпредставить Виктора Илларионовича весьма влиятельным людям в Москве. Была у него там вполне подходящая для этого случая зацепка.

Фильмы с Хащом они делали в Москве или по столичному заказу, собкором в Республике он работал от московского журнала. И был в столице вполне своимчеловеком. Вполне свободно выходилна очень важных персон.Перестройка многих списала, но среди его знакомых были и такие, что, напротив, вознеслись к вершинам власти.

Волей случая один из них, Костя Ненашев, в прошлом журналист и ученик Дудинскаса, причем, что важнее, до сих пор признающийего своим учителем, оказался в ближайшем окружении главы государства, а точнее — его первым советником и правой рукой. Вскоре после кремлевского назначения памятливый ученик позвонил Виктору Евгеньевичу и велел с любыми просьбами обращаться.И даже сообщил номер личного пейджера, по которому его всегда можно найти, минуя помощников и секретарей.

Ни разу, даже в самых критических ситуациях, даже в истории с маркой, Дудинскас такой возможностью не воспользовался. Его отношения с Ненашевым ограничивались исключительно журналистскими интересами, что как бы автоматически исключало для него возможность любой «шкурной» просьбы. Правила Виктор Евгеньевич знал. И всегда старался одно с другим не путать, помня грубоватое наставление отца: никогда не смешивать людей, блядей и лошадей.

Но вот пришел черед обратиться. Использовать и эту возможность.

Хотя и без Кости Ненашева, едва прозондировав московскую почву, какие-то номера накрутив, какие-то связи обновив, Дудинскас убедился, что и принят, и выслушан Столяр будет. Хотя и не вовремя все это, ох как не вовремя...

— У нас тут выборы на носу, взрывы гремят, мафия, коммунисты, Чечня... Самим бы обеспечить преемственность...Но клиентаготовь. Будем вживлять... Хорошо бы посмотреть, что у него за программа.

Это да, это действительно хорошо бы. Симпатии симпатиями, но и самому хотелось представить, что такое Столяр.Не по Ванечкиной характеристике.

Виктор Столяр «задачу понял» и исчез. Через две недели он появился в Дубинках — осунувшийся, уставший, но в том возвышенно-строгом настроении, которое обеспечивает хорошо сделанная работа.

Начал с невероятного. Оказывается, в соответствии с намеченным,он успел объехать почти всех бывших депутатов Верховного Совета, устранившихся от политики по разным причинам, переговорил и кое с кем из тех, кто ушел по призыву Батьки.И теперь, заручившись поддержкой, он с уверенностью может доложить «для московских товарищей»: Верховный Совет соберет кворум,необходимый для смещения незаконно захватившего власть узурпатора.

Восхитила ли Дудинскаса такая головокружительная результативность? И да, и нет. Больше все же расстроила.

Восхитился он той оптимистичной энергией, которую Столяр излучал. И той нетерпеливой решительностью, даже ретивостью, с какими он рванул, еще и не получив отмашку.

А огорчился Виктор Евгеньевич, поняв, что, как он и предполагал, никакой программыВиктор Илларионович не написал. Отчего, видимо, и находился в таком прекрасном, революционно-возвышенном расположении духа.